Аякс

      Чайльд Тарталья всегда был одним из сильнейших воинов Снежной, истинное дитя леденящего душу снега, хрусталя слёз и игривости едва отмершей весною воды. Его обучали множеству уловок и путей, считающихся дурными среди других людей. Возможно, когда он встал на путь борьбы руками, а не словами, Царица потеряла ценного дипломата. От него осталась лишь хитрость и умение ткать тончайшие паутинки лжи, летящие по ветру туда, куда дунет юный Предвестник.       Только была одна небольшая проблема. Чайльд не умеет жить иначе. Он сам виновен в том, что прервал детство, эту призрачную невинную пору. Он сам виновен в том, что не умеет больше плакать и кричать от обиды.       Никогда больше он не сможет сказать правду человеку, который ему дорог, как бы незначительна она ни была. Он разучился этому в Бездне, а затем укрепился в прекрасном, но слишком большом и неуютном дворце Её Величества.       Тарталья теперь сам воплощение лжи и хитрости. Он теперь не более, чем бездушное умелое орудие в руках своей властительницы. Он не может любить, не может страдать в открытую, не может даже перестать глупо улыбаться, если его тело прознает боль.       Он — неспособный подчиниться по-настоящему, до конца, хаос. Он — ярость. Он — ненависть и грубая сила.       Иными словами, он совершенно не тот, по ком скучал бы Моракс, оплот надёжности и стабильности, проживший слишком долгую жизнь, чтобы искать блестящие осколки искреннего и не желающего никому зла шаловливого мальчика под маской на уродливом лице огромного монстра. Он не тот, с кем Чжун Ли бы проводил время, будь у него возможность отказать. И мора, конечно.       Чайльд не был просто создан любить. Он не был создан быть любимым. Его цель — служить Царице, и более ничего. Госпожа сама достаточно страдала, чтобы позволять сердцам своих верных слуг обливаться кровью из-за чужих людей. Довольно того, что у Тартальи есть семья. Ему ещё повезло по сравнению с остальными. — Мы могли бы сходить к морю, — размышляет Чжун Ли вслух, размеренно ступая рядом с юношей и наслаждаясь тихим прохладным вечером в Ли Юэ. — Или взобраться на одну из гор. Чего бы ты предпочёл?       Чайльд фыркает и пожимает плечами, наблюдая, как трепещут на ветру каштановые волосы Моракса и как развеваются полы его плаща. — Куда угодно, Сяньшен. Я, знаете ли, не особенно привередлив. Может, сводите меня посмотреть на Ваши лилии? Или Они так и не распустились?       Тарталья позволяет себе рассмеяться, поправляя шарф. Он лжёт. Опять.       Глазурные лилии никогда его не интересовали. Простые голубые дурацкие цветы, каких полно вокруг одной из площадей Ли Юэ. Что за прихоть отращивать себе горб, только чтобы эти цветочки распустились у тебя под носом? Ещё одна загадка о Чжун Ли, которую он, наверное, никогда уж не решит. — Сейчас не сезон цветения, — отвечает консультант, мягко улыбаясь. — Но я могу угостить тебя чаем. Какой сорт ты предпочитаешь?       Чайльд пожимает плечами. — Я в них не разбираюсь. Буду рад любому.       Если буду с тобой, добавляет он про себя, так и не озвучивая эту мысль. Чжун Ли ни к чему лишняя информация. К тому же, что он с ней будет делать? Чувства поломанного монстра — та ещё награда. Лучше бы их не было вовсе.       Тарталья хочет, чтобы они исчезли насовсем. Взять однажды ночью и решиться вырвать огромной лапой сердце у себя из груди, а потом съесть, чтобы оно уже точно никогда не смогло биться. Он не может любить Моракса. Он ведь хотел его уничтожить, растоптать и поработить его народ. Это неправильно. Всё это неправильно.       Эта привязанность даже хуже той, что была у него к Капитано. Тогда хотя бы можно было кричать в своё удовольствие и не стесняться показываться на глаза этому непоколебимому воину. Он всё равно ничего не замечал.       Чжун Ли же слишком опытен и тонок, чтобы не заметить даже мельчайшего жеста. Он всегда всё знает и всё видит, всегда смотрит так, словно уже пробрался в мысли каждого человека во всём Тейвате.       Это ещё одна причина, по которой Чайльду нельзя любить его. Уже вторая, хотя достаточно даже одной, чтобы отказаться.       Он может разглядеть то, чего не видит даже Тарталья — маленького плачущего днями и ночами напролёт от боли моральной и физической мальчика с непомерно большим и пылким сердцем, забившегося в угол и уже не управляющего телом Аякса. Чайльд боится его. Он не хочет даже слышать о том, что когда-то упивался чем-то, кроме драк, жил не одной опасностью и болью.       Не желать борьбы для него значит быть слабым он уже не может без сражений. Он дышит ими, живёт только тогда, когда повсюду слышатся крики и хлещет кровь.       Аякс иной. Аякс хочет играть в снежки, лепить самого большого снеговика и ловить рыбу с папой. Аякс хочет найти в жизни любовь и спасти её от какого-нибудь дракона, даже самого захудалого, а потом создать большую и красивую семью, даже больше, чем у мамы с папой.       Аякс сам просит, чтобы его сердце ракромсали и выбросили как можно дальше, пока он будет бесноваться и надеяться на лучший исход.       Аякс — не он. Теперь этот мальчик чужд телу Тартальи. Он более не хозяин этих ног, рук и лёгких. Он остался жить только в глазах, похожих на глаза мёртвой рыбы, совсем заброшенный. — Прошу прощения, ты же никуда не торопишься? Чтобы по-настоящему насладиться вкусом чая, надо правильно его заварить, а это потребует некоторое время.       Чжун Ли распахивает дверь своего дома, небольшого и слишком скромного для того, кто когда-то был Архонтом, и пропускает юношу вперёд с галантностью истинного джентельмена. — Никуда. Я уже разобрался со всеми делами на сегодня.       И это ложь. Правда, более безобидная. Тарталья всё равно не собирался возвращаться в Банк и приниматься за бумажную работу, даже если бы ему было нечего делать. Он будет терпеливо ожидать, когда для него наконец свистнет на горе рак, оповещая, что можно садиться за бумаги. — Прекрасно. Тогда я приготовлю что-нибудь ещё, пока будет завариваться чай. Может, ты хотел бы услышать какую-то историю?       Ещё одна причина, по которой ему нельзя любить Чжун Ли — его истории. Он все слишком хороши, чтобы повторяться с Чайльдом. Он просто тратит время на то, чтобы послушать глупость и потом ночью помечтать о том же в своей жизни.       Ночь вообще время Аякса. Он всегда становится слишком громок и требователен, особенно после вечера с Мораксом. — Аякс? О чём ты думаешь?       Тарталья подпрыгивает на месте и, кажется, задыхается. — К-как Вы меня назвали? — Это разве не твоё имя? Я, верно, ошибся. Приношу извинения. — Нет, это… Да, меня так зовут. Дурацкое имя, правда? — Дурацкое? Я нахожу его красивым.       Чайльд больше не может лгать Чжун Ли. Это, наверное, ещё одна причина, по которой ему нельзя любить.