Часть 1
4 марта 2023 г., 21:14
Я рассказал бы тебе все,
Что знаю,
Только об этом нельзя говорить.
Выпавший снег никогда не растает…
— Бог устал нас любить. Саша слышал как-то это от одного из незнакомцев в небольшой группке мужчин, стоявшей в проулке на Невском. Еще три года назад, в далеком сорок первом, но как же, черт возьми, ему эта фраза запомнилась! Тогда она казалась ему просто смешной. «Мы русские, с нами Бог» — непоколебимая фраза, в ложности которой он ни разу не уверялся. Сейчас, бездумно стоя у треснувшего окна, заклеенного обрывками газет, Александр полностью разделял мнение неизвестного человека, чьего лица не запомнил. Никакая любовь уже не смогла бы спасти обреченный на погибель город. В нем не осталось души. Былая оживленность, элегантность и чопорность растворились, как и не бывало вовсе. Серость, холод, тоска и уныние — все, что ему осталось. Каждый человек, каждый кирпичик каждого дома был пропитан этим щемящим чувством скованности. Разрушенные дома, обломки которых перегораживали улицы, сваленные фонарные столбы… Все замерло. Замертвело. Покрылось тонким слоем снега, хлопьями ссыпающимся на улицы, укрывающим тела людей, которые сдались теперь уже окончательно. С каких-то пор видеть посиневшие трупы на улицах стало делом обыденным, словно Саша всю жизнь прожил бок о бок с мертвецами. Было страшно поначалу. Он честно пытался помочь сбившимся с ног: растормошить, попробовать поставить на ноги… только через время***
Безысходность. От работы его временно отстранили, что печально. Ленинград по улице бредет к Неве набрать воды. Снег неторопливо тает, но это не весна. Просто дождь прошел недавно. Саша старается убедить себя порадоваться дождю, но радоваться тут, казалось бы, нечему. Простудится — вот тогда порадуется. Как жаль, что от нее нельзя умереть… как жаль, что он не может умереть в принципе. Очередь небольшая. Всего-то пара человек, которых Александр успел запомнить в лицо. Странная бабушка, жившая этажом ниже, средних лет мужчина, лицо которого периодически мелькало на серых улицах, и милая девушка в платочке, с которой Саша успел познакомиться еще до начала военных действий. Просто так, по случайности. — Ой, Александр Петрович! — Алена, как ее звали, захлопала длинными ресницами и, отойдя от колодца, подлетает к нему, как на крыльях, подхватывая пустое жестяное ведро. — что ж вы, на смерть похожи! Давайте хоть помогу вам. — и ей действительно казалось, что обычное ведерко с водой перевесит молодого, на вид, человека. Саша находил в себе силы улыбаться. Хотя бы потому, что эта девушка улыбалась тоже. — Здравствуй, Аленушка. — он не успевает и сообразить, как ведро в его руках оказывается у нее. — да что ж ты? Немощный я что ли? — недоуменно хлопает глазами Александр, неторопливо шагая за ней к колодцу. Девушка мило сводит брови к переносице, ставя одно ведерко на край. — Вы уж не оскорбляйтесь, выглядите больно нездоровым. — качает она головой, привязывая ведро к вороту. — а мне-то не сложно. И вам же проще. Саша чувствует себя словно униженным: это ему стоило помогать девушкам. Но Алене просто невозможно противостоять (он просто пытался, и отделался размашистой тирадой в свою сторону), и Невский просто наблюдает за тем, как крепкие ручонки крутят ворот, опуская и поднимая сначала одно ведро, потом второе. — Тебе не тяжело? Алена пожимает плечами, взявшись за ручки ведра. — Уже нет. Я давно привыкла. Саша морщится от этих слов, сам не зная, что именно его встревожила. Взявшись за ручку в ее левой руке, он хотел было забрать ведро, но Алена вновь не дала — держит крепко. — Вы мешаете мне помогать вам. — заявляет она, элегантным движением откидывая длинную косу назад. Ей бы балы при дворце и ненавязчивые сплетни, а не вот это все… Балы. В который раз Саша вспоминает свою былую жизнь? Он уже и не считает. Каждый день проскочит колкая мысль: «всего с полвека назад жизнь была более спокойной». Сейчас она стала до такой степени невыносимой, что Александру было тошно лишь от одного осознания своего бессмертия и того, что даже эту девушку он переживет несмотря на все невзгоды. Почти на все, вернее… — …вы о чем-то задумались? — спрашивает она будничным тоном. Саша неловко косится на нее, понимая, что пропустил мимо ушей ее реплику. Он смущенно улыбается. Старается очень. — Да, неважно… прости. Ты что-то сказала? Алена воровато озирается по сторонам, забавно прищурив глаз. — Слушайте, — негромко говорит она, словно это какой-то важнейший секрет. — я знаю, у вас есть друг, которого вы очень ждете. Саша дергается. Он бы поинтересовался, откуда, но решил, что стоит воздержаться. Неважно, все же. — А… да. Есть. На ее лице прямо-таки расцветает энтузиастичная улыбка. — Завтра пребывает эшелон с дороги через Ладогу. — и почти каждый из них Саша провожал и встречал самолично. — у меня там есть один… знакомый. Он письма передает. Он сразу смекнул, к чему Алена клонит. — Давайте я передам? А то вы, верно, тоскуете. Шура подавляет в себе желание рассмеяться то ли от радости, то ли от собственной безнадежности. — Я даже не знаю, чем заслужил такое с твоей стороны. Почему ты мне помогаешь? — вопрос уже очень долго вертелся в голове. Алена удивленно хлопает глазами, и улыбается, как будто это само собой разумеющееся. — А как же? Сейчас всем помощь нужна! А вам-то особенно. Вы же… сами знаете. Но Александр так и не понял, что он «сам знает». Поблагодарив ее за помощь и пообещав вечером зайти, он едва ли не окрыленный несется в свою квартиру писать письмо, уже представляя, как Миша его прочтет. Письмо было передано, но так и не дошло получателю. Эшелон в тот день так и не пришел, как и Алена не вышла на следующий за водой.***
Бомбардировки. Тяжелый гул немецкой авиации проносится над городом, заглушая остальные звуки. Издали еще виднеются четкие эскадрильи, несущиеся к цели. Горожане суетятся, но некоторые уже в бомбоубежище не спешат просто потому, что не оставалось сил. Саша просто не мог подняться. Приступ мигрени от суетливости ленинградцев взял свое, и ему оставалось только лежать и молиться, чтобы это прекратилось побыстрее, и он смог бы хотя бы разлепить глаза. Александр старался облегчить себе жизнь массажем головы, холодной невской водой в лицо, но заметного облегчения это не приносило. Кажется, на него решило свалиться все и разом. Протяжный свист на долю секунды заставил прийти в себя. Саша попытался сесть, только вот нелестно отозвалась ломящая спина. Взрыв. Оглушающий треск разнесся по округе. Он крепко зажмурился, сомкнув зубы на коже костяшки пальцев. Эхом в ушах отдавался звук разлетающихся стеклянных и деревянных осколков, которые прилетали словно бы в него. Крупная дрожь пробила тело, и Александр вцепился в тонкую простынь, надеясь хваткой ее не порвать. Это не просто больно. Это чудовищно. Когда каждое разрушение, каждое падение и каждая пуля отражается в теле, норовит переломать и сдавить, как в тисках. Саша держится уже только потому, что иногда бывало хуже. Ведь это ненадолго. Невский страдает не только за самого себя, но и за свой город. Он кричит, и сорвавшийся на хрип голос заглушает звук второго снаряда. Третьего… глаза слезятся, но не капают слезы. Саша старается вывести из тела боль криками. Саша зовет кого-то, не зная, до кого ему стучаться: до Бога? До врага? До помощи? Совсем нет. До Миши.***
Кошмары. Спутники жизни постоянные и такие навязчивые. Саша привык почти ко всему, но только не к ним. И каждая ночь была будто в первый раз: ему постоянно снилось разное. А сегодня был не кошмар. Сегодня ему снилась победа. Долгожданная и такая далекая. Снилось синее небо над головой, громогласное «ура!» со всех концов, подлетающие в воздух шляпы и руки. Мишины. Так близко, так правдоподобно… словно он взаправду был рядом. Как током ударенный, Александр проснулся, едва ли не свалившись — он спал на краю. Старенькое пыльное радио, выкрученное всегда на полную громкость, говорило уже явно не с одну минуту. Невский расслышал лишь последние слова: «блокада прорвана». Этого хватило, чтобы Саша действительно потерял равновесие и свалился на пол, приложившись головой о ножку кушетки. На удивление, это помогло ему протрезветь. Поначалу он и не понял, что случилось. Что он услышал? Он явно многое пропустил из речи товарища Левитана. Какое-то время он бездумно сидел на полу, хлопая глазами и пытаясь сообразить, что же значит до боли простые, понятые и такие желанные слова. Осознание пришло только тогда, когда с улицы донеслись полные облегчения, радости и слез уже счастья восклицания. «Победа» — разбирал Саша. Нетвердо встав на ноги, для чего ему потребовалось взяться за трость, Александр пытался разглядеть хоть что-то сквозь запыленное треснутое оконце, и ничего не увидел. Усилием воли пришлось выйти наружу. Залпы артиллерии еще никогда не были встречены с таким восторгом, ведь она — советская. Саша, как будто новый прилив энергии получил, через-силу-через-боль заковылял к месту столпотворения, откуда доносился оглушительный вой снарядов Катюш, не предвещающий надобности бежать, прятаться и пугаться — нужно радоваться! Радовались все. Александр наблюдал за яркими эмоциями на лицах, за вспыхнувшим в потухших глазах огнем — и самому бы впору заплакать. Но он напрягся. Если в городе русские солдаты, значит, среди них может быть и тот, кто ему до безумия важен. Тот, кого не увидеть сейчас просто нельзя. Тот, кто ему слишком нужен… Саша бегает глазами по лицам людей в военной форме, тщетно разыскивая знакомый, пусть и нелюбимый блеск алых глаз. В конце концов решается спросить у ближайшего мужчины в возрасте с приятнейшей улыбкой на лице: — Извините, товарищ… прапорщик, — Невский по погонам узнает его звание. — не подскажете, Михаил Московский не с вами случаем? Пару секунд незнакомец ошарашенно смотрит на подавшего голос Александра, словно перед ним не человек, а мертвец ходячий, а потом медленно кивает головой. — С нами, как не быть… он вон там стоит. — прапорщик махнул рукой на противоположный конец улицы, где стояла небольшая группа вооруженных ребят. — а вы, простите, кем приходитесь ему? Саша сжимает ладонь на трости. Скрепя сердце, отвечает: — Другом. — даже не зная, правдой ли это было или нет. — А-а, — понимающе протягивает солдат, покивав головой. — ну вы это… поаккуратнее, друг. Он какой-то сам не свой. Смеяться или плакать от этой новости — Невский не знает. Лишь благодарит человека, еще долго чувствуя на себе его жгучий взгляд. Сашу берет крупная дрожь, когда он его замечает. Причесанные короткие волосы, тяжелый взгляд, крепко сжатые в кулаки руки. Миша, кажется, был зол. Об этом он кричал всем своим внешним видом. На мгновение Александр даже забыл, что теперь это его привычный внешний вид: Москва уже на автомате ассоциировался с вечной хмуростью. Осознание этого неприятно кольнуло сердце. Саша не пропустил момент, когда одно лишь имя, — Мишенька, — вселяло в душу веру в жизнь. Сейчас оно… что оно? Саша все еще верит в Мишу. Но только в Мишу. Не в Москву и не в Михаила Юрьевича. Стараясь держать равновесие на подкашивающихся ногах, в чем ему удачно помогала трость, Ленинград шагает вперед на негнущихся ногах. Так, словно не к любимому человеку в объятия спешил, а на расстрел. Но Саша бы честно не удивился, если бы так и было. Встречается взглядом. Невский не может долго на них смотреть: горящие то ли злобой, то ли страшным безразличием, одним своим видом заставляющее отвернуться. Саша не может поверить, что способен прогнуться под это давление. Саша не может поверить, что сейчас слышит широкие шаги по мокрому снегу. Он всеми фибрами души чувствует это угнетающее присутствие Московского, и уже в своем воображении дорисовывает не маршала в военной форме, огнем сверкающими глазами и заостренными, осунувшимися чертами лица, а Мишу — хитроватого москвича с любовным блеском в голубых глазах; Мишу, который свои действия полностью осознает и контролирует. — Саша… Собственное имя режет слух. — Шур, душа моя. Взгляни на меня. Александр так давно мечтал его услышать именно от него, но теперь, когда мечты стали реальностью, почему-то становится не по себе. Саша усилием воли заставляет себя поднять голову, взглянуть на него поближе, но глаза застилает мутная пелена. Слезы сами хлынули, удушающие, не дающие сказать слова. Саша чувствует крепкие руки, окольцовывающие тело — он едва ли не падает в них, ибо даже опора в виде трости уже не помогала. Невский в отчаянии хватается за ворот шинели, сжимая в заледеневших пальцах ткань, судорожно всхлипывает, старается не думать о том, что перед ним сейчас вовсе не его Миша, а какой-то чуждый человек. Ведет он себя непривычно странно: молчит, ни слова не говорит. Саша может лишь чувствовать его напряжение, тепло тела, которое совсем не греет, дыхание, размеренное и громкое. Кажется, его глаза уже успело что-то неудачно помозолить. Михаил берет его за плечи, немного отстраняя от себя лишь для того, чтобы взглянуть на непохожее на Сашу Романова лицо — нет, он теперь Невский. С отросшими волнистыми волосами, с огромными тенями под глазами, кожей бледной и холодной и этими дурацкими очками с потрескавшимся стеклом. Михаил оглядывает поникшие плечи, потухшие стеклянные глаза и видит жуткую, нездоровую усталость. Саша даже не смотрит на него. Московский старается не признавать, что его такой расклад не устраивает — отголоски здравого смысла подсказывают, что все возмущения стоит оставить на потом. — Теперь они тебя не тронут. — хриплым голосом говорит он, губами прижимаясь к лбу. — они в ответе за все будут, Саш. За все поплатятся… Невского пугает металл в его словах. Раскаленный и горячий, не спешивший остывать. Невского пугает в принципе то, что заговорил он, в первую очередь, о мести. Месть, которая его, в целом-то, очень интересует, но его Миша в первую очередь бы поинтересовался чем-то другим. Он проводит пальцами по спутанным волосам, зажимает крепче в объятия, которые должны быть теплыми. Но такого холода Саша не испытывал даже в самые морозные февральские ночи. Ленинград пытается вставить слово: — Я так скучал… — Я знаю. — куда-то в плечо ему отдается каждое слово. «Я знаю»? Что он, diable, мог знать о том, насколько сильно Александр скучал, пока он был где-то там, далеко, а не рядом, как и обещал. Что он знал о том, как Саша проводил ночи не за беспокойным сном, а за раздумьями о том, как, где и с кем мог быть Миша? Что он знал о том, как не видя иного выхода к утилизации своих эмоций, Саша в слезах писал бессмысленные, бессвязные письма, которые он никогда не увидит? Ничего. Михаил не мог ничего знать, потому что даже не пытался писать ему. — Ты очень устало выглядишь. Мне смотреть на тебя больно. Больно? А было ли тебе больно все эти 872 дня? — Пойдем, Шур. — Невского прижимает к себе крепко, но осторожно, кутая в теплую шинель. — скоро в Москву с тобой вернемся… я тебя не оставлю. — он не спешит идти, многозначительно глядя на Александра. — ты же веришь мне? Саша не находит в себе силы сказать «нет» при одном только взгляде на него. Лишь молча кивает, про себя молясь просто не дожить до того дня, как он с ним отправится в столицу.
