Объяли меня воды до души моей...

Пустота. Боль. Вот что преследовало его теперь уже постоянно. Если можно было представить ауру человека – его была бы черной. Вязкой, противной, с запахом гнили. Это гнила его душа. С каждым убийством, с каждым заданием. Но аура этой маленькой, рыжеволосой девушки была яркой, лёгкой и нежной. Хатаке всегда удивляло, как сирота, воспитывающаяся Орочимару может быть такой жизнерадостной и верящий в добро? Она видела смерть своих родных, видела смерть на войне, убивала, но улыбалась, смеялась и строила радужные планы на будущее. Да, к чужим Цу относилась с прохладой, но, если заручиться её доверием, волна её радости накрывала всех. Радости этой жизни, цветением сакуры, запаху после дождя, звездному небу, бабочке, севшей на цветок. Сейчас на лежит у него на груди и размеренно дышит, уснула. Какаши всегда ругал себя за подобные проявления близости со своей стороны. Он не любил её, но она была ему необходима. И с каждым днем это ощущалось острее. После каждого задания, после каждого ночного кошмара – ему было нужно ощущать её тепло, слушать тихий голос или громкий смех. Ощутить, прикоснуться, услышать, почувствовать. Запах, голос, руки, волосы. Впервые Какаши увидел её еще маленькой, тогда она пару лет как была под опекунством Орочимару. Наверное, тогда он вторгался в нечто личное, но, когда на поляне увидел звонко смеющуюся девочку с двумя рыжими хвостиками убегающую от темноволосого мужчины, Хатаке сначала подумал, что тот хочет ей навредить, но увидел в руках девочки катушку с нитью от змея. Они пускали змеев. Такое простое действие отозвалось тоской в душе юного ниндзя, но он продолжил смотреть за развлечениями саннина и его ученицы. Как только ветер стих, они убрали змеев и мужчина посадил ребенка на плечи, она прокричала «За данго!» махнула рукой в сторону деревни, и он, повторив её слова, пошел в том направлении. Потом еще Какаши наблюдал её в деревне, одну или в сопровождение своего учителя. Пока однажды, уже повзрослевшим, не пресекся с ней на задании. Он не помнил ни задания, ни как спас её, в голове осталось только как ловкие пальцы перевязывали его бедро и тёмно-зелёные глаза, смотрящие пристально в лицо синоби. Предложение ужина в качестве благодарности за спасение, хотя какое там спасение, даже если бы Хатаке не подставился, максимум что ей грозило – несколько швов. Синоби часто всматривался в лицо девушки, пока она готовила, вязала или просто спала. Ровный, немного вздернутый нос, покрытый веснушками, большие глаза, цвета темного леса, пухлые губы. Была ли она красивой? Бесспорно. Но он не рассматривал её в качестве девушки, любовного интереса. Лишь пару месяцев до этого дня когда встав ночью он увидел её у окна, ночной свет просвечивал одежду на ней, тогда в голове промелькнула мысль подойти и взять Цугуми прям у этого окна, но как быстро эта мысль появилась, так же быстро Хатаке её отбросил. Хотя и представлял эту картину в своей голове, когда занимался сексом с какой-то девушкой из страны дождя. Какаши не рассказывал ей о том, что уже пару лет в конце заданий проводит ночь в объятиях мало знакомых девушек из соседних деревень, она же делилась тем, что происходит в её личной жизни, хоть и без подробностей. Его не злили мысли о том, что у неё может быть близость с другими мужчинами, он догадался, что один из ухажёров делил с ней постель, это не злило, но отдавалось болью внутри. Какаши списывал это на эгоизм и не больше. Но искренне порадовался, когда она рассказала, что бросила того смазливого торговца, с которым встречалась. Сейчас лежа с ней в постели он понимал, что её прикосновения вызывают волну возбуждения, отрицать было бы глупо данный факт, но Какаши не собирался портить то, что между ними было. Стоит ему сделать первый шаг, как она может многого себе придумать. Привязаться еще сильнее, влюбиться. На это пойти Хатаке не готов. Он лишь сильнее прижал её к себе. Она должна полюбить достойного человека, который сделает Цу еще счастливее, выйти замуж, родить детей. Об этом она мечтала. И Хатаке не хотел быть тем человеком, который разрушит её мечты.