Ma petite lapine

      Еще интенсивней влажный, душный воздух может раскалить только загнанное дыхание добычи...       Как волшебно сдавленный писк играет на волнах шумного ночного моря.       Как приятно сохнет глотка, и липкая плоть саднит, вызывая покашливания да немое глотание жаркого воздуха.       Словно брошенная на берег рыба, беспомощная и уязвимая перед мощным, властным морем, что играет с ней, дабы после заглотить целиком в накатывающей эйфории.       Луна озорными бликами играет на прозрачных бусинках, начинающих сиять в холодном, белом свете, словно ожерелье на распаренной, влажной коже. Вся её фарфоровая, хрупкая фигура словно усеяна непорочными, маленькими звёздочками, тонущие в темном, поглощающем мареве Вселенной, куда её уносят звезды. Порочные.       Всë ещё душный, жаркий воздух сотрясают люди, их разгоряченные тела. Они двигаются с душой, в диких ритмах, когда индейская кровь ещё бежит по венам. Словно черти они, в свете оранжевого огня, с особой живностью извиваются сердцу в такт, пока ладони стираются о вибрирующую, поющую кожу барабана — и поделом.       Поющий вой — словно животный клич. Сознание где-то далеко — в сердцевине вечно молодого города, где женские босые стопы с особой, страстной агрессией бы ударяли царапающую землю, а пыльный вихрь обнял бы её столь бережно, сколько это делают горячие, мужские руки... Но в то же время она и здесь — на этом столе. В самом сердце города.       Море продолжает шуметь, омывая остывший берег. Уже хмельные мулаты разогревают воздух, согревая ночь под холодной луной, что свысока наблюдает, очерчивая взглядом каждый нежный изгиб. Нос обжигает терпкий дым, запах жженых выкуренных листьев, что душат, теснят лёгкие своим теплом, горчат, запах морской соли, пропитавшая растоптанный берег. Сердце бьётся об отянутый жёсткий барабан, его звон прошибает всё тело — с макушки до пят. Но ноги не могут унести в пляс — они безконтрольно дрожат.       Гибкая потная спина липнет к глади, глаза печёт от слез. Эта ночь — развратница, горяча и страстна в свете рыжих огней, в разливах ромового янтаря и крепкой, толстой сигары, в сгоревшей дымке и свернутых пальмовых листьях, в людском вое и отбитых стопах о гранитный, горячий камень. В окрыляющей островной свободе. В терпких соках и сбитом дыхании. В нежности голоса и грубости рычаний.       В жарком плену хищника и добычи.       Вновь сводит с ума. Вновь струной натягивается и звенит, невольно двигая челюстью. Перед глазами — мыльно и темно, но ощущения взрываются фейерверком. Она загнанно дышит, пытаясь хоть немного успокоится, но все её ощущения — невыносимый тянущий спазм внизу и крепкая хватка. Весь её взор — крупный, еле видный в темноте силуэт хищника и голодный, жаждущий взгляд, блестящий зелёный волчьий глаз.       Безумный ритм нарастает, кожа грозится лопнуть. Они в самом центре урагана, загоняемого в танец. Внутри всё нетерпеливо пульсирует, жаждуя прикосновений к невинной заячьей шкуре. Мягкие щёчки, милое личико умывается собственными слезами, рвущимся из глотки хныканьями, когда чаша терпения слишком сильно переполнена, что готова пустить трещину. Буквально лопнуть.       Дрожит, ворочается на столе и снова пробивается дрожью, грудь выталкивает на свет неконтролируемые, хаотичные выдохи, не позволяющие нормально раскрыться лёгким, будто задыхается. Тоненько стонет, словно вытягивая высокую ноту, вновь дёргается. Её лишь сильнее сжимают, удерживают и рычат, неудовлетворённо, с особым голодом, плотоядно облизывая клыки.       Она пышит жаром, от её дыхания исходит бледный пар. Уже мокрая, раскрытая прекрасным бутоном и пойманная, всё одеяло на себя перетягивает лихорадка внутри, когда истерично сокращаются мышцы, дрожа вместе с ней. Сердце бьётся танцу в такт, воздух всё сильнее жарит, а соль с кожи жадно слизывают широким мазком, вбирая сладкий, тягучий сок, обжигая им горло. Жесткая, ежиная щетина покалывает, щиплет, но об губы трётся гибкий змей, давящий и такой же разгоряченный. А она ждёт, мучительно сладко, томно смотря из под тёмных ресниц, накрывая влажной ладошкой чёрную макушку, пропуская меж пальчиков седую проблеж, что будто серебрянными нитями вплелась в пушистый звериный мех.       Утробное, буквально животное рычание не пугает, но внутри всё словно поджимается, затягивая узел. Сильная хватка отзывается тупой болью, сквозь нежную кожу светятся сине-лиловые наливы, грубая кожа мужских пальцев немного царапает чувствительную девичью. Ночная охота продолжается: он поднимается выше, к головке покрасневшего клитора, впервые столь нежно касается губами, слегка ими прихватывает горошинку, вырывая тихий ах. Ласкает бережно, с особым трепетом — словно это передышка, маленькое затишье, дающее зализать раны. Плоский оголённый живот сильнее поджимается, снова доводя до дрожания в мышцах, и они впервые пересекаются взглядом. Она впервые смотрит хищнику прямо в глаза.       Ночь достигает своей кульминации. Изворачивается, набирая в грудь достаточно воздуха, чтобы снова сотрясти эту землю. Сбить окончательно пятки, разбить их в кровь в диком танце, пока в кольцо её заключит едкий, тяжёлый дым. Она вновь забудет, как дышать, вплоть до того момента, пока не остановится. Пока её не отпустит, и её вновь не возьмут в свои властные руки. Она окончательно забылась, стоило поддаться чужой яростной, собственнической власти.       Вновь извернуться ужем на раскалённой сковороде, беспомощно царапать ногтями стол, раскидывая бумаги. И крепко свести ноги, зажимая между ними голову...       Слишком развратно, влажно и горячо. Слишком по-животному ненасытно и жадно. Он будто хочет её съесть. Всё ещё зажимая её на столе, он не может полностью удовлетвориться. Он слишком одурманен этой добычей, помешан и жаден, что постоянно кажется мало. Мало этого жара и бархата, охотно его принимающего. Мало его имени на розовых губах, которые всегда так хочется поцеловать. Мало её.       Мало этого маленького кролика, безумно мало.       — Niña, — дыхание наконец выравнивается, уже отгремел безумный барабан. Её отпускает и щетина щекочет нежную кожу живота, которой после касаются губами — уже удовлетворенно и ласково, любовно. Такое заставляет совсем слабо, бессильно улыбнуться, пальчиками глубже вплестись в тёмную копну распущенных волос, что спадают на её наготу. Всё ещё влажную, но мышцы теперь растянулись тяжёлыми лоскутами под приятной негой усталости.       Руки стерты в кровь, ноги отбиты, а разум задушен — последствия по-жестокому страстной ночи, что отступила перед нежным, персиковым рассветом...