Скалы и море

      В комнате холодно — окно распахнуто, но Ной не встаёт, чтобы его закрыть. Не допускает лишних движений, пока Ванитас спит. Его сон поверхностен и чуток; если он проснётся, то сразу же уйдёт... потому что никогда не позволяет себе остаться в одной кровати с Ноем на всю ночь.       Он многое не позволяет.       Ной вздыхает — осторожно, чтобы Ванитас не ощутил сквозь сон, как вздымается его грудь, — и мышцы простреливает болью. Он разрешает Ванитасу всё. Кожу его головы саднит от крепкой хватки чужих пальцев, его шея и плечи болят от несдержанных укусов, хотя должно быть, вообще-то, наоборот — вампир-то всё-таки Ной.       Из них двоих условия диктует Ванитас. Он решает, какую из ночей они проведут вместе. Он решает, как это будет. Он не позволяет себя целовать из страха перед случайным укусом, и это — самая большая несправедливость их отношений, потому что Ною хочется. Хочется пить его кровь, хочется его целовать.       Ветер шевелит прозрачные занавески; прислушавшись, Ной различает болезненно-мягкий шелест дождя. Дыхание Ванитаса — ровное и глубокое, — вплетается в этот потусторонний шёпот серебристо-розового утра. Лежать неудобно; плечо, на котором покоится чужая голова, затекло, и Ной бы многое отдал за возможность сменить положение и не спугнуть этим Ванитаса. Но единственное, что Ной может себе позволить, — чуть сдвинуться, чтобы костлявое плечо не давило так больно ему на рёбра.       Рассеянно наматывая длинную прядь его волос на пальцы, Ной думает, что такие неудобные, физически не комфортные утра нравятся ему намного больше ночей. Потому что спящий Ванитас спокоен и расслаблен. Потому что можно смотреть на него, не рискуя встретить ответный взгляд — недовольный и колючий. Потому что можно не чувствовать себя дураком, пытаясь разобраться в комбинациях настроений Ванитаса. Ванитас — сложный часовой механизм. Ной — прост, как палка. Ванитас навязчив и холоден, сочетая несочетаемое. Ной — открыт и прямолинеен. Ванитас — актёр, играющий одновременно все роли в ведомой ему одному трагикомедийной пьесе. Ной — зритель, запутавшийся в хитросплетениях сюжета. Если бы пьеса была его, в ней был бы всего один линейный акт: встретились, влюбились, счастливы вместе. И Ванитаса откровенно злит его упорное нежелание становиться частью многослойной, бессмысленно переусложнённой постановки без названия.       Вчера они орали друг на друга до хрипоты — просто потому что Ноя всё устраивает, и это не устраивает Ванитаса. Ной не против его сложностей, но и втягивать в них себя позволять не собирается. Не против драмы, которая, кажется, нужна Ванитасу как воздух, но не собирается разводить её сам. Не против изменчивого ветра желаний Ванитаса, но не собирается сам путаться в желаниях. Он знает, чего хочет. Фундамент его уверенности столь крепок, что все попытки Ванитаса его расшатать и выбить хоть один камень из железобетонной кладки оканчивается провалом. Ною не жалко — пусть пытается. От этого Ванитас почему-то злится ещё больше.       Ванитас в его объятиях вздрагивает и просыпается — как всегда резко, будто что-то выталкивает его из недр сновидений. В распахнутых глазах — досада и утренний свет; не говоря ни слова, он отстраняется и свешивает с кровати руку в попытках нащупать на полу рубашку. Ной — иррационально счастлив. Взъерошенный, недовольный Ванитас, простыни, хранящие тепло его тела, запах дождя и рассвет — большего ему не нужно. Не потому что он не хочет большего — просто берёт то, что ему готовы дать. Он даже не расстраивается, когда пытается поймать вставшего Ванитаса за запястье, а тот раздражённо стряхивает с себя его руку. Пренебрежение от кого угодно другого могло бы ранить, но — не от него. Ведь Ной знает правду: Ванитас влюблён. Влюблён настолько, что подпускает к себе раз за разом, несмотря на всю клокочущую в его голове мешанину страхов и сомнений. Ну и что, что для них с Ноем это чувство окрашено в разные цвета? Для Ванитаса любовь — взаимная любовь, — непроглядная чернота. Для Ноя — пурпур утренней зари. Красивое сочетание.        А ещё он терпелив. Пока беспокойное море в истерике бьётся о скалы в надежде источить их и обрушить, скалы ждут штиля и солнца. Ждут, когда волны перестанут яриться и обнимут их пахнущей солью кипенью.       Он встаёт вслед за Ванитасом и обнимает его со спины. Пальцы Ванитаса, даже не дрогнув, размеренно движутся сверху вниз, застёгивая пуговицу за пуговицей, но то, как сперва напряглись, а потом сразу же расслабились его плечи, красноречивее любых слов. Только Ноя он подпускает к себе со спины. Только Ною позволяет утыкаться носом в затылок и дышать собой. И за это — за робкое, опасливое доверие, Ной готов и дальше позволять ему всё.