Приказ

      Перейти в наступление на базу врага в 3.15 по местному времени—приказ, поступивший разведгруппе во главе со старшим лейтенантом Джейсоном Колчеком. Приказ есть приказ, надо выполнять, свобода выбора даётся только при обдумывании тактики его исполнения. Тут речи не идёт о гуманности, рациональных жертвах или соблюдении человеческого достоинства, на войне цель всегда оправдывается средства, и вопрос лишь в том, насколько боец ей верен.       Звёзды освещают лицо завалившегося отдохнуть в кузове командира, когда взвод едет на координаты, поступившие от внешней разведки. Он бы провалялся так целую вечность: ночная тишина и прохлада приятно успокаивают зудящие нервные окончания, мужчина забывает про обгоревшие плечи и лицо, мышцы становятся мягкими, а веки наползают на тёмные глаза. Но рация вдруг шуршит: «Два километра»,— и Джейсон по-солдатски быстро, будто он и не засыпал, встаёт с насиженного места и приказывает идти дальше пешком; на вчерашней вечерней планёрке американцы составили подробный план, как «устроить этим уродам незабываемое пробуждение» зарядами РПГ-7 вместо пения птиц на будильнике.       Атака проходит по привычной схеме: внезапное появление, чтобы не дать противнику собраться с мыслями и выиграть время, мощные кумулятивные снаряды, сметающие укрепления и рушащие тонкие стены временного жилища. Снующие, как тараканы под светом прожектора, иракцы наспех вооружаются, пытаются отбиться, но аванпост уже прорван, и нападающие заходят как к себе домой, только дорогу усыпают не лепестки роз, а ошметки тех, кто спросонья напоролся на гранату.       Лейтенант передаёт по рации распоряжения, направляет бойцов на зачистку палаток. Сам идёт к дальней постройке, она самая крепкая, значит в ней находилось командование, может, остались какие-то карты и планы. Учитывая, что он уже успел выстрелить в ту сторону из РПГ, он может быть уверен, что сопротивляться или, тем более, напасть на него будет некому. Подходя ближе, он начинает слышать хрипение, но не видит его источника из-за пучка сухого кустарника впереди. Идёт тихо, будто лев в ночи крадётся на запах раненой косули. Куст заканчивается, дуло автомата отточенным движением возносится над распластанным на земле человеком, видать, командир, бежавший из-под обстрела.       Джейсон спрашивает: ‎—ما هي رتبتك,— подходит поближе, наклоняется, разумно полагая, что расслышать полудохлого будет тяжело. Пытаясь найти ответ на свой вопрос в колышущихся губах, он чувствует, как на подкорке скребёт осознание, что где-то он этого солдата уже видел. Колчек позволяет этой мысли развиться, и его осеняет: точно, это же с ним он несколько лет назад по подземному храму бегал. Губы едва не расползаются, чтобы пошутить про то, что от тварей потустороннего мира Осман одной железякой отбился, а сейчас по своей тупости от обычного, вполне земного снаряда помрёт.       Но стёб не выходит, потому что на войне нет Салима-мужика-с-трубой, нет Джейсона-всегда-в-кепке-и-с-тупыми-шутками, там только иракский солдат с простреленным боком и американский боец с гранатомётом наперевес. Первый уже не жилец, из-под рванины, бывшей когда-то бронежилетом и кожей, ярко выступают белые обломки рёбер и бьёт вверх ослабевающая струйка крови, лужа под ним стремительно увеличивается. Джейсон смотрит на его лицо сверху вниз, стоит так близко, что берцев уже достигает бордовые пятно. Нет смысла что-то ему говорить, он всё равно не услышит сквозь пелену боли, мозг ещё жив, но сознание выплёскивается с каждым новым толчком сердца. Однако вдруг Салим всматривается в его глаза как-то слишком осознанно для живого трупа, отхаркивает кровь, выхрипывает:       —Джей…сон…убей,—он тратит своё последнее слово не на то, чтобы проститься с сыном или помолиться Аллаху, прося принять его в джаннат, а на то, чтобы на вражеском языке попросить того белого мужика из пещер (даже имя в агонии вспомнить умудрился) покончить с его мучениями.       Что ж, таков его последний приказ, и Колчек, как прилежный солдат, без промедления его выполняет. Пуля прошивает череп насквозь, припечатывая голову к песку. Рука ещё недолго висит в воздухе, Джейсон непозволительно долго рассматривает покалеченное тело. Желудок неожиданно скручивает, но не от ужаса убийства бывшего друга или звука собственного имени на окровавленных губах, а от дурманящего полуденного зноя и стоящего вокруг мерзкого запаха железа. По крайней мере мере, так себе утверждает Колчек, когда отплёвывается от горькой желчи и глубоко дышит, пытаясь унять спазм диафрагмы. Он больше не смотрит на Салима, даже не может гарантировать, что это он: выстрел прямиком в лицо не оставил возможности для точного опознания.       Что бы он сделал, если бы судьба Салима не была предрешена, если бы Осман попросил его не убивать? Отпустил бы его? Помог, пока сослуживцы не видят? Попросил прощения? Или, может, совсем выживший из ума, осознал бессмысленность войны, ушёл на гражданку, построил свою американскую мечту и каждое воскресенье писал Салиму о том, как складывается его новая жизнь? Нет, он бы точно так же достал пистолет из кобуры, жалея тратить автоматный патрон, передёрнул затвор, посмотрел в последний раз в заплывшие глаза напротив, и раздался бы такой же громкий выстрел, один из многих, что звучали тогда в серой, цвета пороха, и жаркой пустыне. А потом так же лежал бы в кровати, мучался от бессонницы и глотал белые в зелёную крапинку таблеточки, всегда лежащие под подушкой.

***

      Джейсон подрывается с жалобно скрипнувшей койки, быстро уходит в туалет, рой бьющихся по кругу мыслей заглушает шлёпающие быстрые шаги, хлопок двери и даже шум открывающегося крана. Холодная вода и ощущение острого песка на голых ступнях (криворукий, мывший тут полы, завтра получит 3 наряда вне очереди) помогают, голова проясняется, отражение в зеркале смотрит привычно, прямым взглядом, только грудь вздымается быстрее, чем обычно, но минутная слабость заканчивается так же быстро, как и начинается, возможно, таблетки начали действовать, и Колчек возвращается совершенно спокойным. Капли на коротких волосах даже не успевают обсохнуть, как сон выкрадывает его сознание, вытаскивает из него все неподходящие, неуместные мысли. Утром он скажет подчиненным, что ночью ему просто стало плохо после теплового удара, а через пару дней Селим-Салем-Салам-хуйпоймикакеготам займёт своё место на запылённой полке, рядом с другими невнятными воспоминаниями, в которые Джейсон никогда не залезет. Смерть Османа будет стоять сразу после смерти Джоуи, до которой были смерть иракской женщины с пакетами, смерть ребёнка при облаве на шахидов, ещё чья-то смерть, и ещё, и ещё…       Но как бы грустно это ни выглядело, Джейсон по ним горевать не будет, банально не вспомнит, потому что все эти убийства были совершены по приказу. А приказ есть приказ, это любой вояка знает. Приказы обязательны к исполнению и не подлежат обсуждению. Даже если ты отдаёшь их себе сам.       На войне по-другому и не бывает, Колчек услышит ещё много «Выполняйте, лейтенант» и отчеканит так же много «Так точно, сэр».