Onne dich.

***

Падал снег. Холодный ветер разбрасывал мелкие хлопья повсюду. Было мерзко и промозгло. Погода хорошо перекликалась с моим состоянием души. Я стоял и курил, медленно выдувая тонкие струйки табачного дыма, а ведь хотел бросить... Видимо, не в этой жизни. В голове кипела своя жизнь, мысли роились, как дикие пчелы в своем гнезде. «И угораздило же меня так влюбиться. Я же как мальчишка, ей-богу! Смотрю как дурак на него и улыбаюсь, ну великовозрастный придурок, что ещё сказать? Каким образом это вообще произошло?» – звучало в моей голове беспрерывным потоком. Нет, нет, нет! Нет, ну не мог я влюбиться в него. Рихард – мой лучший друг, мы столько лет уже знакомы, какая влюбленность? Двадцать лет, что ли, к ряду, хорошо все было, почти братьями стали, а тут, внезапно влюбился. Что за бред? Не бывает такого! По крайней мере, я хотел в этой верить. Что испытываю к Цвену что угодно, кроме любви. Но жизнь стремительно давала пощечину каждый раз, когда я видел его, потому что всегда ловил себя на том, что улыбаюсь, как идиот, смотря на него. Я мог называть это братством, привязанностью, самой высшей степенью дружбы – как угодно. Только вот на деле все было совершенно по-другому. Как бы я не называл это чувство, в груди неприятно щемило, когда я видел в социальных сетях свежие фото с разными женщинами, а на языке появлялся привкус горечи. Это была любовь, включающая в себя нежность, ревность, желание. Но признание этого приравнивалось к признанию поражения без боя. Почему я не хотел признавать в себе раскрывшееся внезапно чувство вселенской любви? Да ответ прост, как ясный день. Ни при каких обстоятельствах Рихард Цвен Круспе – убежденный гетеросексуал, души не чающий в своей младшей доченьке, мой лучший друг уже который год, сексуальный лид-гитарист, основатель группы Rammstein и лидер, фронтмен, гитарист Emigrate, не мог бы мне ответить какой-либо взаимностью. Скорее всего, для него это было бы предательством братства и вечной дружбы. Сказать по правде, я откровенно боялся возможной реакции друга. К тому же, мы коллеги, как после такого признания мы могли бы работать вместе и продолжать общение, каким оно было «до»? Да, никак. Все пошло бы по пизде, реши я признаться в любви в рандомный момент времени. Сигарета медленно догорала в руках. Терпкий вкус сохранялся во рту. Неприятный ветер задувал под одежду, но я не поспешил скрыться в квартире, лишь закрылся воротником куртки посильнее и достал ещё одну сигарету из пачки. Холод и никотин на голодный желудок неплохо отрезвляли и помогли собрать все свои мысли в кучу. Куча из мыслей-то собиралась, но вот ничего адекватного в них не было. Быстро докурив, я, всё-таки зашёл домой и направился в кухню. Там, на столе, меня ждала бутылка виски. Решив не наливать в стакан, я прямо из узкого горлышка сделал несколько больших глотков, надеясь на то, что это поможет прийти в себя и ещё раз обдумать ситуацию, рассмотрев ее со всех сторон. Однако, поток моих мыслей был прерван надоедливым звонком в дверь. Я никого не ждал, но направился к двери, ведь не открыть было бы некрасиво. Это я понимал даже начинавшим затуманиваться мозгом. Не просмотрев в глазок, провернул ключ и надавил на ручку. – Привет, Тилльхен, – с порога начал Круспе, приобнимая меня за плечо в качестве приветствия, – ты не брал трубку уже несколько дней, да и на связь выходил не особо. Я волновался, поэтому решил сам приехать, а не доканывать тебя в соцсетях. Как чувствуешь себя? – Что ты как неродной-то, проходи, не стесняйся. Нельзя на пороге говорить, – проговорил я, вспоминая, что мне говорили в России насчёт разговоров на пороге. Некрасивый это жест, да и к несчастью. Так что, решив перестраховаться, на всякий случай, я пропустил Цвена в квартиру, хотя общаться сейчас не хотел ни с кем. Тем более с ним – предметом своего внезапного обожания. – Спасибо, – поблагодарил Круспе хозяина квартиры, – так ты не ответил: как дела, как себя чувствуешь? – Да вроде нормально всё, – я направился к гостиной, не желая вести гостя в кухню, раскрывая свои внутренние переживания и проблемы. Рихарду было не лучше – грузить его своими чувствами было бы не лучшей идеей, – чай, кофе будешь? – спросил, показывая себя радушным хозяином. – Может лучше потрахаемся? – в шутку спросил гитарист, вгоняя меня в краску, я самой кожей почувствовал, как краснеют уши и щеки, – ну ладно, ты чего серьезный такой? Я же шучу. Чай и кофе не хочу, но если угостишь чем покрепче, буду рад, – Рихард был непривычно улыбчивый и радостный, что не могло не настораживать. – А ты такой радостный, словно косяк травы без меня курнул, – ухмыльнулся, слегка прикусив нижнюю губу, – щас виски принесу, как раз только-только открыл бутылку. Подожди пару секунд. Быстрыми шагами я направился к кухне. Поведение Круспе, внезапно ободрившегося и разговорчивого, конечно радовало, но и напрягало одновременно. Достав из ящика стаканы, а из морозилки лоток со льдом, прихватив открытую бутылку алкоголя, я вернулся к Цвену, уже полулежащему на диване. Он вполне себе удобно развалился на подушках, смотря в потолок. – Иди ко мне, Тилльхен, пожалуйста, – позвал он меня, я послушно сел рядом. Рихард обвил мою талию рукой и положил голову на колени, – почему ты такой хороший, а? – спросил Круспе, но я не понял саму суть вопроса и непонятливо посмотрел ему в глаза, – ты такой хороший друг, Тилльхен, я не знаю, что без тебя бы делал. Наверное, сторчался бы окончательно. – О чем ты, Цвен? Я твой друг, помогать тебе – мой долг и обязанность, потому что знаю – в другой ситуации ты поможешь мне. Мы ж почти братья, ты чего, – мягко улыбнулся я, объясняя, хотя на душе скребли кошки от этих слов. – В том-то и дело, Тилльхен, – начал Рихард вновь, пытаясь объяснить мне что-то неясное, – плесни-ка, пожалуйста, вискарика, – попросил он. Я налил в бокал янтарную жидкость, бросил два кубика льда и протянул ему. Приподнявшись на локтях, Круспе залпом опустошил содержимое и лег обратно, перекатывая лёд в стакане, – спасибо. Так, о чем я? Точно, – Круспе махнул пальцами свободной руки в неопределенном жесте, как бы предлагая мне положить свою ладонь сверху и переплести пальцы. Я, мягко говоря, удивился, но руку положил, чувствуя горячую кожу под своими пальцами, – не так давно я понял, Тилльхен, что не хочу быть твоим другом, – мои губы на инстинктивном уровне горько скривились, – я хочу оберегать тебя, Тилль, – он серьезно посмотрел на себя взглядом чуть помутненных голубых глаз, – хочу окружить своей заботой и теплом, чтобы такой замечательный человек как ты никогда не оставался один. На пару минут Цвен затих и прикрыл глаза. Радужка, цвета далёкого океана, скрылась под вуалью ресниц. Наверное, он подбирал нужные слова, все ещё сжимая мою руку. А я, как чёртов дурак, сидел и мягко улыбался, всей душой, на самом деле, волнуясь и переживая этот неописуемый момент. Мое настроение вмиг улучшилось. Слова гитариста заставили мое огромное сердце биться так часто, словно я бежал десятикилометровый марафон. – Я хочу поцеловать тебя, Тилльхен, – наконец произнёс Круспе и приподнялся, вглядываясь в мои глаза так, словно мог увидеть душу где-то в их глубине. – Идиот, о таком не предупреждают, – произнёс я и резко наклонился, смыкая наши губы. Цвен незамедлительно ответил, откидывая пустой стакан в сторону, положил руку мне на шею и притянул ещё ближе к себе, вынуждая почти нависнуть сверху. Одним поцелуем, дело, конечно не закончилось. Мы оба люди взрослые, но в подобных делах теряем головы, словно подростки в пубертатном периоде, когда в голове сплошное буйство гормонов. Все остальное я помню смутно, лишь отдельными отрывками. Хорошо запомнилось ощущение горячей, гладкой кожи Рихарда