светлячки и кузнечики позавидуют нашему счастью

дети бегают, пока не поранятся. 

а потом тщательно пытаются скрыть свои ушибы. 

***  солнце противно пробивается через мутно-белые больничные стекла. оно режет глаза и нежно целует щеки.  донхек вскакивает с скрипящей койки, заглатывает четыре разноцветных шарика, которые были приготовлены для него медсестрами, а затем выбегает в длинный, белый коридор.  он босой, не причесанный и с дурацкими резинками в волосах. но все привыкли видеть его таким. даже психиатры из соседнего больничного крыла перестали принимать хека за одного из своих пациентов.  он больше никого не удивляет своим внешним видом.  так же, как не удивляет тем, что каждый день приходит в детское отделение. он долго смотрит на то, как дети играют между собой и жалеет.  жалеет он их, или себя — непонятно даже ему самому.  и сейчас все как обычно, все неизменно.  он плетется по белоснежному коридору, по стенам которого простираются тысячи дверей. а на солнечном свете, который бьет из окна, видны миллионы пылинок, танцующих свой тревожный вальс.  и донхеку спокойно. должно быть болезненное умиротворение.  но он никогда не думал, что встретит свое восемнадцатилетние так.  иногда ему кажется, что больничные стены совсем не лечат. они делают только хуже и страшнее. они плесневеют с каждым днем все сильнее, а глаза, наблюдающие из них начинают моргать все реже.  в этом году у донхека не будет горелых печений, которые готовила бабушка вместо торта, у него не будет пазла в подарок и не будет даже волнующего: «мой мальчик стал совсем взрослым...». не будет ничего и никого. но, он не из тех кто жалуется.  ведь у людей есть вещи более важного характера, нежели какой-то безликий, почти не существующий мальчик, бродящий по нескончаемо длинным коридорам.  именно поэтому он не жалуется. жаловаться попросту некому.  но храня в себе эту тайну, донхек часто нарушает одно из негласных правил этого места:  «никого не жалей.» *** на джемин — солнечно-августовский мальчик. донхек часто шутит, что нана был поцелован судьбой. поцелован, но не благословлен. именно поэтому теперь он гордо носит на себе сказочное название «саркома».  нана — один из тех людей, кому дают добавку за "красивые глазки". ведь глаза у джемина действительно красивые. необыкновенного бело-серого, затуманенного цвета.  джемин — не видящий творец.  он часто рисует на больничных салфетках, на белой плитке, на футболках юты и вообще на любой доступной ему поверхности.  на джемин — угасший самоцвет, что в переводе с драконьего языка означает:  «слепой».  а накамото юта — внебрачный ребенок осени, рожденный двадцать шестого октября.  донхеку порой кажется, что он никогда не видел людей, более красивых. иногда он не понимает, каким образом человек столь необыкновенный попал сюда. но потом вспоминает, что у накамото юты даже диагноз подстать ему.  красивое, чарующе-непонятное слово «туберкулез».  и не то, что бы юта об этом рассказывал, но это сложно не заметить. каждый раз, когда донхеку удается поймать юту за приступами кашля, он подмечает, что кроваво-алых пятен на накрахмаленных японских салфетках становится все больше.  и тогда хеку становится страшно. но страшно не от вида алых озер, расплывающихся на тонкой, белой материи, а от вида слез, которые роняет ребенок октября.  он не плачет, совсем нет. он роняет хрупкие капли своей собственной обиды. и каждый раз все одинаково:  кашель; кровь; три капли; мат на японском; удар рукой об стену.  именно поэтому у накамото юты синяки на костяшках рук. а ещё у него плеер с японским роком, одинокие сигареты, распиханные по карманам, криво покрашенные волосы и всего два месяца.   но у юты есть кое-что ещё.  он сам того не подозревая, является нарушителем второго негласного правила: «не влюбляйся.» дун сычен — второй ребенок угасающего октября. он — единственный человек, с которым хек общался за все это время. не считая медсестер, само собой.  после знакомства с сыченом, донхек перестал реагировать на слова: «ты такой ребенок, повзрослей.» ведь люди, которые говорят так про него, явно никогда не встречали сычена.  он любит носиться по всей больнице, наводя много шума, заставляя медсестер переживать. любит бросать бумажные самолетики из окон, стараясь попасть в машины навещающих, любит много болтать о том, что будет делать, когда выздоровеет и о юте.   он — один из тех людей, кто забыл повзрослеть.  его судьба звучит чуть менее красиво, но ещё более непонятно. странное слово «меланома».  но черно-бордовые следы по всему телу сычена — не главный диагноз.  главный приговор — это первая и последняя влюбленность.  и иногда донхеку даже завидно.  например тогда, когда юта сбегает из больницы, дабы принести сычену конфет из магазина неподалеку, когда сычен рассказывает юте свои выдуманные истории с китайскими драконами и воинственными эльфами, а старший смиренно слушает.  или тогда, когда он случайно становится свидетелем робких, вечерних поцелуев.  в такие моменты эти дети не кажутся больными. в такие моменты никто не думает о том, что они больше никогда не вернутся домой. в подобных моментах нет места для смертей с красивыми названиями, в этих моментах только жизнь и текущая по венам розово-конфетная влюбленность.   они — нарушители второго негласного правила.  юта отсчитывает дни, а сычен предпочитает о своих днях не знать.  они играют в игру с временем и уверено утопают в своем поражении.  все они — дети белых стен, с зловещим именем «онкологическое крыло».  донхек это место любит. оно зловещее, прям как драконы из детских сказок, которые захватывают к себе в лапы слабых, беззащитных принцесс, а потом ждут своей неминуемой погибели, в тайне надеясь на то, что она обойдет их стороной. но даже это злобное, драконье место лучше, чем соседнее крыло, куда хека не единожды порывались забрать.  «ПКК» — такое имя носит место, откуда не возвращаются.  так донхеку сказал салатово-волосый мальчик, с садинами на носу и значками с жирафами на больничной рубашке.  ли минхен — мальчик с не меняющимися салатовыми волосами, не заживающими ранами и самым некрасивым диагнозом.  «шизофрения на фоне ПТСР».  но насколько бы скучной не была его судьба, он все равно был самым волшебно-детским чудом в этом месте. ли донхеку так действительно казалось.  в каждом диалоге с ним был тот самый детский, бредовый лепет, который понять сможет далеко не каждый волшебник.  и пока юта твердил хеку что-то о том, что минхен — ненормальный, опасный человек, с которым лучше не связываться, хек все больше погружался в его обреченные бредни.  *** — хек-а, знаешь, — минхен в очередной раз начинает лепетать что-то невнятное, пока на его коленях лежит комок заплетенных в волосы судеб, — ты единственный, кто не нарушил третье негласное.  донхек открывает глаза. он улыбается. очень смиренно и успокаивающе.  — зато, мне кажется я очень успешно нарушил второе негласное.  донхек шепчет это, закрывая глаза и упираясь носом в пропахшие конфетами ладошки прежде, чем минхен успевает поцеловать в лоб.  минхен корчит обиженное лицо, а затем продолжает смотреть в мутно-белое, больничное окно. там светает. заря мягко гладит по цветным волосам, зацеловывая лучами раны на костяшках. донхек начинает сопеть, а минхену кажется, будто он не спал тысячелетие. и вряд ли уже когда-то заснет.   и прежде чем оставить свою спящую частичку души, он говорит, не отрывая взгляда от встающего солнца:  «не влюбляйся, ли донхек.  ошибка, за ошибкой — вот и весь твой путь.»  джемин с донхеком часто говорили. говорили обо всем на свете. из их уст лились реки страшных слов, предвещающих будущие ошибки.  как и сейчас. джемин сбросил в банку пепел, посмотрел на донхека так, будто мог увидеть в нем хоть что-то и зашептал свои тихие нравоучения:  — не мне тебя судить, но нарушения всегда приводят к диссонансу, — джемин говорил много непонятных, заумных слов. а донхек чувствовал себя раздавленным майским жуком, скрючившимся под чужими мыслями. — знаешь что? нарушение второго негласного правила всегда ведет к разрушению.  и донхек джемину верит. кому, как не нане знать об этом? ещё год назад джемин сам был нарушителем второго негласного.  но джено от него ушел. он оставил свое последнее письмо и молча скончался, окруженный своими собственными страхами.  — а как же накамота с сыченом?   — их мысли как дети чистые, а любовь — молчалива. — джемин закуривает вторую сигарету, а не работающий глаз предательски дергается от чего-то до боли знакомого, — но это не спасет. вопрос времени, донхек.  и не функционирующие глаза будто в воду глядят. ведь этим же вечером в мире станет на одного солнечного ребенка меньше. меланома победила. сычен прогорел изнутри, а внешне остался все тем же улыбающимся, придурковатым мальчишкой. в нем не поменялось ничего. разве что кожа стала чуть более холодной.  в этот вечер минхен будет долго обнимать холодного сычена, разговаривая с духами, которые были видны и слышны только ему одному. джемин будет стоять в стороне, чувствуя сильную вину за то, что прекрасно знал, что все закончится так. донхек будет тихо ронять капли своей собственной слабости, на холодную плитку.  а юта зайдет всего на секунду. он окинет комнату взглядом, на мгновение остановит взор на родном, не дышащем теле.  и удалится. оставляя за собой шлейф из запаха сигарет, хлопка, японских трав и разбитого сердца. а донхек подметит, что тот напоминает ему какого-то призрака из древней мифологии. он уйдёт смерено, спокойно. но только джемин знает о том, что прямо сейчас накамота попытается догнать убежавшую душу любимого человека. он будет пытаться всеми способами, но не выйдет ничего.  судьба обрекла нарушителей на страдания, которых не избежать так просто.  джемин знает. он пытался.  *** — прошло две недели, представляешь? — минхен не поясняет о чем и о ком он говорит, донхек и без слов все поймёт, — ушел на три дня раньше, чем обещали ему врачи. а накамота чаще кашлять стал. таблетки совсем не пьет. — а ты пьешь? — донхек оборачивается назад, дабы заглянуть в большие глаза, которые расширяются ещё больше, когда речь заходит о подобном.  — прекрати. ты же знаешь, что я тут по ошибке. я не болен как вы все.  у минхена очень искусно получается разрезать и без того больные сердца на половины.  — да, извини. больной тут только я,— донхек улыбается, закрывая глаза, дабы не проронить ни одной соленой капли слабости,— но я болен тобою.  ...даже губы у минхена в садинах. они искусаны и кровоточат. прям как собственное сердце.  и вот так спонтанно они становятся нарушителями негласного второго.  и вот так спонтанно они обрекают себя на жестокие шутки судьбы. и вот так спонтанно, в тихую они заставляют на джемина страдать ещё больше.  ***  — что будешь делать, когда вернёшься домой? — минхен засовывает за щеку очередную конфету и убивает комара на своей шее, мысленно обещая устроить ему самые торжественные похороны на свете.  — наверное буду вспоминать тебя. ничего больше.  — сердце болит? — у минхена есть удивительная супер-способность. он умеет читать плоды чужих болезненных мыслей.  — наверное.  а ведь болит слишком сильно. донхек скрутится клубком в ногах салатово-звездного мальчика и уснет.  он завянет так, как мечтал.  без боли, криков и страха.  он пролежит в ногах минхена больше шести часов.  шесть часов. именно столько понадобилось, чтобы понять, что никакого ли донхека больше не существует.  теперь в белых стенах на одного нарушителя меньше. теперь некому носить гордое, чарующее название: «ревмокардит». а минхен будет громко плакать, не понимая очередная ли это шутка от болезни, или волшебству действительно свойственно разбиваться об скалы.  ***  джемин всегда говорил, что лучше умереть, чем наблюдать за смертью. именно поэтому сейчас он вновь становится нарушителем первого негласного правила. «не жалей», но джемину себя чертовски жаль.  — привет, джено. — нана встает на колени перед большой, некрасивой, серой плитой, усыпанной воображаемыми звездами, — я всегда считал себя умным, ты знал это? я всегда думал, что негласное второе забирает только одного, но оказалось, что все не так. оно дает время. оно терзает и мучает изнутри и не дает уйти спокойно. например юта... ты помнишь его, да? он мучался полгода, прежде чем туберкулез одолел его. медсестры так плакали, но накамото говорил спасибо. я в этом уверен. а минхен ушел вчера. так странно, он единственный из нас, кто не должен был уходить. но он сам так решил.  джемин встает, отряхивая колени. он собирается уходить, ведь могильный запах разочарованных судеб бьет по носу и мутно-белой пелене глаз. но что-то незримо-дружеское останавливает.  — знаешь, джено. будь у нас больше времени, то я обязательно бы полюбил тебя. полюбил бы так же, как любили друг друга те дети.  но я не успел. — джемин закуривает сигарету, роняя зажигалку на прогнившую землю, — не дуйся, если я больше не приду сюда.  мы увидимся с тобой совсем скоро. до встречи.  на джемин стал свидетелем ухода пяти сердец.  они никогда не забьются снова, а цветная краска не слезет с их волос.  и кузнечики до конца своих дней будут завидовать их счастью.