Жизнь после смерти

       Узнав об этом, Ханджи действовала по инерции.        Со временем имена погибших в своей численности перестают отождествляться с реальными людьми. Они становятся утраченными боевыми единицами, фигурирующими в отчётах о завершённых миссиях.        На таких должностях, как Главнокомандующий, это вынужденная мера — дистанцироваться и абстрагироваться от чрезмерных сопереживаний. Принимать близко к сердцу смерть каждого павшего бойца небезопасно — так действительно недалеко до потери рассудка.        Стоя на окропленной бордовым цветом из-за пролитой крови черепице того самого дома, где было принято решение отдать силу Колоссального, она отхлестала Армина несправедливыми словами. И проклинала себя за проявленную жестокость к невинному подростку не в силах смотреть на тело Эрвина.        Ханджи множество раз видела его без сознания. Лежащего на носилках, укрытого плащом, перебинтованного, залитым кровью, своей или чужой — неважно. И тогда её первой мыслью стало привычное:        — «Он поправится»        Но знание уже сидит в голове: это неправда — он уже мёртв.        Но продолжала вести себя так, словно это был не он. Видимо, так всегда случается: даже когда явное доказательство находится перед глазами, принять его не получается мгновенно при всём желании. В голове белый шум и игнорирование увиденного. И одолеть это сложно.        А самое главное больно.        До полного преодоления пути до её кабинета, Ханджи держала себя в руках из последних сил. Игнорируя любые слова окружающих, удивлённые взгляды и вопросы, адресованные ей. Она отчётливо понимала: если откроет рот, чтобы вымолвить хоть слово — её с головой накроют неконтролируемые рыдания.        Она сжала руки в кулак и сделала глубокий вдох, задерживая дыхание. Диафрагму уже сводит, рёбра начинают дрожать — верный признак накатывающейся истерики.        Не дышать.        Только бы добраться до кабинета.        Оказавшись в своей лаборатории, она даст волю своей реакции. Застилающие слёзы сделали и без того плохое зрение Зоэ хуже некуда. Она не сразу схватилась за дверную ручку из-за пелены перед глазами и трясущихся рук.        Она не помнит как вошла в здание, как открыла дверь и оказалась на стуле за своим столом. Всё смешалось в голове, что уже раскалывается от боли в висках. Больно и в груди. Слёзы градом лились и приземлялись на дубовый стол, застланный непонятными бумагами. Ханджи не узнавала почерк и не разбирала слов, да и не время было вникать в писанину.        Она не старалась сдерживать себя, но не издавала ни звука, сотрясаясь в безмолвии. Её скромная лаборатория наполнилась звуками шмыгания носом и скрипом стула. Недавно лишённая органа повреждённая глазница тоже разнылась, принося Ханджи новые оттенки боли. Будто она и без этого недостаточно ранена. Сколько времени так прошло она не могла понять. Может десять минут, а может несколько часов. Страдающая физически и морально, её уверенный и острый взгляд уподобился взгляду затравленного зверька. Брови сложились домиком, а невыразимые чувства застыли в её глазах немой беспомощностью и растерянностью. Она упёрла невидящий взгляд перед собой, сидя лицом ко входу в кабинет.        Она не заметила, как деревянная дверь успела открыться и закрыться изнутри. Ханджи очнулась только спустя несколько долгих мгновений, когда осознала, что перед ней стоит Леви.        Не менее убитый горем, чем она, пришедший такой же растерянный и подавленный. Словно он хотел найти подтверждение обратного по лицу самого близкого Смиту человека. Если бы он был просто тяжело ранен, но жив, Леви бы понял это по лицу Зоэ.        Но зайдя в её кабинет, перед глазами рассыпалась последняя призрачная надежда. Вдребезги. Ханджи, всегда собранная и внимательная, даже не поняла как Леви оказался перед ней. И это вновь полоснуло невидимым ножом по сердцу ставшего с этого дня совсем одинокого Аккермана.        Он сотни раз видел, как погибают люди. Кому как не ему быть уже самым закалённым и устойчивым к очередной отнятой жизни.        Но каждый раз как первый.        К такому невозможно привыкнуть.        И поэтому он еле дышит. И поэтому на его серых глазах уже собрались скупые мужские слёзы. А руки безвольно висят вдоль тела. Его указательный палец дернулся нервозно и самостоятельно. Ханджи утёрла лицо рукой и шатаясь подошла к Леви, крепко обняв чуть согнувшись к нему. Его сомкнувшиеся на её спине руки выбили воздух из лёгких. Они чудом выжили. И сил больше не было даже стоять.        Дрожащие ноги начали подгибаться — и они оба оказались сидевшими на полу, касаясь друг друга плечами. Её правое упирается в его левое, а опущенные головы соприкоснулись лбами.        Пара капель под их лицами приземлилась на пол. Его это слёзы или её — неважно.        — Ханджи… — просипел он. — Я не верю...        Она зажмурилась и её уголки губ сильнее опустились вниз.        — Я тоже, Леви… — от прилагаемых усилий её голос зазвучал очень тихо и совсем непривычно. — Я тоже…        — П-прости… мен-ня…        Леви принял на себя тяжелую ношу: возложенная самим же Эрвином ответственность за сделанный выбор погубила их обоих.        И кому из них хуже: женщине, что самоотверженно любила и была горячо любима таким же по-своему безумным в своих делах Эрвином или лучшему другу, что своею рукой отнял жизнь Смита, сделав выбор не в его пользу — чёрт его знает.        У Ханджи нет уже ни сил ни желания обдумывать случившееся и мучиться дилеммой кто виноват в его смерти: Леви, Звероподобный, пропаганда Марли или прародительница Имир, с которой всё началось. Ханджи совершенно не до этого.        Как бы больно ни было, как бы Леви не сожалел о содеянном, ничего изменить уже нельзя. Эрвин навсегда останется в сердце Аккермана как один из самых дорогих и уважаемых им людей. Но даже такая сильная боль от потери близкого со временем притупляется и вытесняется, оставляя напоследок саднящее чувство утраты и ностальгии.       За четыре года жизни после того дня она так и не смогла прийтий в себя.        Со скоропостижным уходом из жизни Эрвина ушёл и отдающий лёгким безумством блеск в её глазах. Ханджи перестала испытывать былую любовь к своему делу и взволнованность от гигантов. Даже новое знание о разнообразии разумных титанов на материке не вызвали интерес изучить их и тем более проводить опыты.        Ханджи больше не была собой.        Леви и Моблиту не оставалось больше ничего иного кроме как обессилено наблюдать за увяданием их товарища. Ханджи всегда была твёрдым бойцом, уверенно переживая любые трагедии на своём жизненном пути. Она одна из немногих выживших солдат их поколения. Но никто не ожидал, что его смерть подкосит её так сильно.        Став Четырнадцатым Главнокомандующим, она переместилась в кабинет Эрвина и… не справилась. Не справилась с прошлым, с принятием произошедшего, воспоминаниями и своим состоянием. Каждая мелочь в помещении напоминала о нём, с силой надавливая на кровоточащую рану на сердце. Она просыпалась и засыпала на их постели только с одним именем на уме. За четыре года Ханджи не привыкла к отсутствию любимого мужчины. По привычке закидывая ногу, она натыкалась на пустоту на кровати. И первой мыслью каждый раз, как в первый, было: куда он пошёл среди ночи.        И «Дрожь земли» принесла бы миру новую жизнь. С этим можно соглашаться, с этим можно спорить или просто принять сумасшедшее решение Эрена растоптать почти весь земной шар. Всё титаническое было бы уничтожено и у запуганных гигантами Элдийцев открылся бы целый новый мир и жизнь без страха быть съеденными заживо.        Но она выбрала забыться и, наконец, освободиться, совершив на глазах потрясённого Леви добровольный уход из жизни под широкой лапой Колосса, позволив своим подопечным уйти живыми на «летающей лодке».