(Не) заслужил

Это было тяжело. Тяжело – потому что эти шёлковые тёмные волосы так хорошо пропускать между пальцев. Тяжело – потому что тёплое дыхание пускало по шее колкие мурашки и заставляло закрывать глаза. Тяжело – потому что совершенно неизвестно, когда им удастся встретиться снова. Анри стоял, уткнувшись в пахнущие чистотой и кожей волосы и крепко стиснув руки вокруг человека, который быстро дышал ему в шею. В погружённой в вечерний покой конюшне было темно и почти тихо, пахло лошадьми и свежим сеном. Время от времени кто-то из лошадей фыркал или шумел водой, однако любые звуки быстро стихали, и казалось, что время замерло. Но нет. Каждый торопливый вдох словно отсчитывал отмеренные им секунды, а их они и так брали взаймы. В пустом деннике не было окна, а скачущие по стенам оранжевые отсветы масляной лампы путали ощущение времени. Анри всё равно чувствовал, что осталось немного, он прикрыл глаза, позволяя себе насладиться последним. Сердце Арты билось напротив его груди, такое же ускоренное, как дыхание. От одного только этого хотелось плюнуть на всё, обнять ещё сильнее, усыпать всё лицо поцелуями и поклясться не уйти (и не уйти!), но… Где-то там, снаружи, зазвенел первый колокол к ужину. Его звон до конюшен катился словно специально медленно и обрушился осознанием: «Уже поздно». Анри нехотя, насильно заставил себя расцепить руки. И это тоже было тяжело. – Мне пора, – тихо и хрипло выдавил он. Арта не возразил, хотя Анри заметил – почувствовал – как натянулась на спине его сорочка, отчаянно сжатая на миг в кулаке. Затем Арта шагнул назад, кивнул и кивнул снова, сильнее, убеждая себя. Он не говорил ни слова, пока Анри надевал сначала жилет, затем сюртук, педантично поправлял полы и галстук, чтобы никто ни в чём его не заподозрил. Арта просто смотрел, опустив бессильные руки, и этот взгляд переворачивал всё внутри. Анри малодушно порадовался, что в этом освещении не может видеть его глаз в мельчайших подробностях. Он вышел, вывел своего каурого Беглеца из соседнего денника. Тот был уже готов, осталось только подпругу подтянуть. Спасибо старательному конюшему, которому Анри, не скупясь, отсыпал из кошелька, чтобы только убрался подальше и мальчишек своих прибрал. Хоть на часок. – У тебя тут сено, – тоже тихо, только чтобы не разрушить хрупкий, обречённый мир вокруг, сказал Арта и действительно вытянул из волос Анри длинную золотистую тень. – Я буду стараться, как могу, – ответил Анри на мольбу, которая не была произнесена, но которая ясно читалась в распахнутых светлых глазах. Ему хотелось расцеловать его щёки и шумно радоваться всякий раз, когда Арта смотрел на него так, как сейчас – прямо, открыто, глаза в глаза, а не украдкой, косо или из-под мнимой защиты опущенных на лицо волос. Но всякий раз, когда Анри имел неосторожность заострить на этом внимание, Арта пугался, сжимался, извинялся непонятно за что и неизменно откатывался назад. Поэтому Анри мог только молча наслаждаться этими редкими (хотя в последнее время уже и не такими) мгновениями. Западный ветер тянул ароматы тубероз и флоксов из роскошных королевских садов и шелестел низкой травой. Заката ещё не было, но густые жемчужно-серые облака затянули небо так сильно, что опустили на землю плотные сумерки. Арта открыл рот, порываясь сказать что-то ещё, но тут раздался звук пружинистых шагов и незатейливый присвист. Его открытый взгляд тут же метнулся к полу. Купленное время истекло. Анри проворно взлетел в седло, и тут же почувствовал, как его настойчиво толкают в голень. Он отвёл ногу в сторону, и Арта, повернувшись к мальчишке спиной, сделал вид, что поправляет путлище. – Теперь порядок, Ваше сиятельство, – сказал он уже громче и с небольшим поклоном отступил, давая коню дорогу. – Спасибо, – отстранённо кивнул Анри, стискивая в руке повод и внутренне браня помощника конюшего. Но они и без него уже слишком задержались. Над землёй прокатился второй удар колокола, и Анри, не произнося больше ни слова, пустил Беглеца рысью.

***

Домой он вошёл намного позже третьего, последнего звона. Сбрасывая с плеч в руки слуги чуть намокший сюртук – дождь всё-таки пошёл и зацепил его мельком, – Анри видел, как по лицам столпившихся у лестницы служанок пробегают волны, и понимал, что его ждут. От этого стало только горше. Радовало только одно: маленький Сильвар гостил у коронованной тётки, и, значит, можно будет почти не притворяться. Он не переодевался к ужину, в столовую вошёл, в чём был. Какая разница, что о нём подумают слуги, если перед самыми важными людьми в жизни ему уже мучительно стыдно? Длинный стол, за которым в прежние времена собирались большие семьи и шумные дружеские компании, будто в насмешку, был почти пуст. Только в правом его краю, освещённые двумя канделябрами, стояли несколько накрытых блестящими сферами блюд. Подходя к своему обычному месту, Анри краем сознания отметил, что все шесть свечей сгорели чуть больше, чем наполовину. Руби сидела напротив с прямой, как копьё, спиной и сложенными перед собой руками. Но стоило ей поднять голову, как мягкая счастливая улыбка осветила полутёмную залу лучше всяких свечей. – Привет, – неловко сказал он, жестом отпуская слуг. С куском мяса и бокалом вина он, пожалуй, сможет справиться и сам. – Тебе не стоило ждать меня. – Тогда бы обо мне говорили, что я плохая жена. – Так никто не посмеет сказать. Руби улыбнулась шире, теплее, но её глаза смотрели на него и, казалось, замечали всё, что заметить было нельзя. Забытые на коже поцелуи, прикосновения, впитанные ушами нежные слова, которые не было доверены даже ветру… Руби видела всё. Её нижняя губа дрогнула, он заметил, но она тут же превратила это движение в смех и рассказала якобы услышанную утром шутку. Они ели безнадёжно остывший ужин под беседу на самые невинные, бытовые темы, и Анри не слышал слов, что слетали с его языка. Он только хотел, чтобы эта чёртова утка и чёртов картофель скорее закончились, и он смог подняться наверх, лечь в постель и забыться до утра. Во сне та тяжесть, что привычным обручем стягивала грудь днём, исчезала. – Прекрати, – сказала вдруг Руби, когда за ними уже закрылась дверь господской спальни. – Что именно? – Ты ни в чём не виноват. Передо мной уж точно. Хватит. Конечно, она видела и это. Анри вздохнул, опустив голову, и потёр руками лицо. – Прости, – выдохнул он. – Я не должен был… – Да нет же! – Руби решительно встала рядом и, обхватив узкими ладонями запястья, отвела его руки от лица. Ему пришлось встретить твёрдый взгляд её чуть нахмуренных бровей. – Ты мне ничего не должен. Абсолютно. Всё это, – она небрежно обвела саму себя пальцем, – только моя забота. Только моя проблема. Понял? Под таким взглядом было невозможно не кивнуть, даже если он по-прежнему считал иначе. Руби хмыкнула, не проведённая, и столь же решительно обхватила его руками. Анри обнял её в ответ, совершенно не чувствуя себя достойным иметь таких людей в своей жизни. Она осталась расплетать волосы и готовиться ко сну в широкой постели, а он воспользовался тем, что дед, строивший дом, был мнительным и крайне подозрительным человеком, снабдившим их подземными ходами и тайными дверями, ведущими в другие комнаты самыми неожиданными и короткими путями. Этот ход скрывался за тяжёлым старым книжным шкафом и вёл в одну из гостевых спален. Петли не скрипнули.

***

Иногда ему мучительно хотелось, чтобы Арта чего-то потребовал. Чтобы устал от всей этой скрытности, рваных встреч, постоянных оглядок и страха быть обнаруженными. Чтобы однажды назвал его трусом. Потому что сам Анри именно таким себя и ощущал. Трусом или бестолковой лошадью, застрявшей в трясине по собственной недальновидности. Иногда он думал: «Да гори оно огнём» – и действительно собирался что-то изменить. Например, плюнуть на всех и поцеловать Арту, не заботясь о том, кто может это увидеть. Ну что ему сделают-то? Лишат права наследовать за отцом и передавать наследство сыну? Заберут титул и должности? Всего-то! Он бы смог жить и без поддержки фамилии, изгнанный из рода и вычеркнутый из Священного перечня аристократов. Денег, что он заработал, возглавляя военные походы страны, и тех, что получил от любимого дяди в своё время, вполне хватит на их с Артой счастливую жизнь. Да, возможно, не такую роскошную и безбедную, но счастливую. Однажды Анри почти на это решился, но… Мама, едва оправившаяся от потери старшего сына, почти наверняка бы не пережила формальную потерю и младшего. Хрупкое сердце, ослабевшее после гибели Ланцо, в последнее время аукалось им всё чаще. Анри ни за что на свете не хотел стать последней каплей. Папа, взваливший на плечи «последнего представителя фамилии» слишком много ожиданий, никогда бы его не простил и не принял. Вся ответственность за многовековую историю рода Дювалье одним громадным булыжником придавливала Анри к земле. И он молчит о том, сколько всего придётся выслушать Сильвару и Руби… От сплетен и чужих злобных языков их не спасёт даже королева. Проще всего было бы развестись. Анри даже как-то придумал план, в котором он попадается на измене с какой-нибудь девушкой. Никого не удивит, что ради своей любимой старшей сестры королева, не раздумывая, подпишет бумагу и признает брак недействительным. Он предложил ей эту идею, устав смотреть на то, как Руби натягивает счастливое лицо, а после вытирает рукавом глаза, когда думает, что он не видит. Королева посмотрела на него, как на идиота, и сказала, что ничего подписывать не станет: в случае развода от него потребуют жениться вновь, и к Арте он не приблизится ни на йоту. А Руби это ничем не поможет. Так что, да, иногда ему хотелось, чтобы Арта не выдержал. Чтобы устал и ушёл, и влюбился в кого-то нормального, в кого-то, не скованного никакими обещаниями, обязательствами и запретами, в кого-то, кто сможет дать ему всё, что он захочет. Потому что Арта достоин всего мира и больше.

***

Когда кто-то в шутку говорил, что Анри «досталась лучшая женщина на свете», то он кивал совершенно серьёзно. Да. Руби была лучшей женщиной на свете, он знал это так же ясно как и то, что солнце садится на западе. Если бы он только мог ценить это так, как должно!.. Если бы он когда-нибудь мог назвать вещи своими именами и так, чтобы никто вокруг не подавился, не засмеялся и не переспросил, в порядке ли он. И не умер от разрыва сердца, желательно. Ну и чтобы его самого не попытались убить (у Арты есть слишком ответственный старший брат, а у старшего брата – тяжёлая рука и вспыльчивый нрав). Любимый человек и самый близкий друг – такие простые понятия. Два дня спустя он вышел из кабинета, с едва слышным шипением потягивая затёкшую спину. От вопросов, касающихся состояния земель и дома, его спасала Руби, но и без того важных бумаг, которых никак нельзя было проигнорировать, оставалось немало. Он уже спускался по лестнице, а перед глазами так и плыли строки писем, прошений об отставке, рапортов и карт с актуальным расположением войск. Им вроде как нужно было двигаться к северо-восточной границе, но скрытно, чтобы одним прекрасным днём превратиться в неприятный сюрприз, а ему – ломать голову над тем, как это провернуть. Перебросить через горы несколько тысяч человек – ну-ка, та ещё задачка. В голове гудело, и потому Анри не сразу заметил, что в этот раз ужин накрыт на троих. Несколько секунд тупо смотрел на третье блюдо, стоящее по левую руку Руби, потом перевёл вопросительный взгляд на неё. – Сильвар? – наугад предположил он, хотя сын пока ещё покидать дворец не планировал. – Нет. Я пригласила к нам гостя. Анри тихонько застонал. – Я надеюсь, ты и он не обидитесь, если в какой-то момент я сошлюсь на важные дела и вас оставлю? Извини, но у меня совсем не то настроение. – О, прости, милый, но так собираюсь сделать я. – Руби загадочно улыбнулась, и больше он ничего не смог от неё добиться. К счастью, долго ломать голову над загадкой не пришлось. Прошло минут пять, не больше, и двери столовой распахнулись. От изумления и сводящей душу радости Анри вскочил, скрипнув стулом по паркету, и едва не бросился вперёд. Спас стол, упреждающе ткнувшийся в бедро, и живой взгляд слуги, закрывающего дверь у гостя за спиной. Арта вошёл, с недоумением оглядываясь, и тоже споткнулся взглядом о три набора приборов на столе. Посмотрел на Руби. Покраснел. – А… кто-нибудь ещё будет? – спросил он с очаровательно-наивной надежной в голосе. – Нет, – ответила Руби и широким жестом пригласила его сесть подле неё. – Я разослала приглашения, но, боюсь, в такую жуткую погоду выехать решился лишь ты один. Анри с сомнением покосился на окно. Там слабо шелестели падубы, покачивая листьями в такт ветру, по карнизу изредка били крупные капли собирающегося дождя. Это был самый неловкий ужин в его жизни. Разговор не клеился. Несмотря на все попытки Руби оставаться жизнерадостной и играть роль до конца, она то сбивалась, то смеялась слишком нервно. Арта отвечал ей, даже сам что-то рассказывал вроде, но ни разу не посмотрел на Анри прямо, словно считал, что в её присутствии не имел на это прав. Лишь несколько раз Анри поймал на себе косые короткие прикосновения бесцветно-серых глаз. Как и обещала, очень скоро Руби оставила их. – Арта, ты же останешься у нас? – спросила она, отложив приборы. – Я не… – Прекрасно! Я знала, что ты согласишься, и велела подготовить для тебя комнату. А теперь, вашего позволения, господа, я удалюсь? Простите мне, кажется, моя несчастная голова реагирует на погоду… Она очень натурально приложила к виску пальцы и вышла, на прощание хлопнув Арту по плечу. Первые пару минут они молчали, переваривали произошедшее и делали вид, что их действительно интересует лежащая на тарелках истерзанная дичь. Анри вдруг заметил, что стол непозволительно широк: он не мог коснуться руки Арты ненароком, случайно, не привлекая внимания внимательных слуг, замерших вдоль стен. Потом начали говорить. Сейчас, без Руби, это получалось легче, впитанное с молоком матери и отточенное до мастерства умение вести кустистые светские беседы пришло на помощь и в этот раз. Анри говорил, смеялся, а сам наслаждался только тем, что может смотреть на Арту, видеть его так рядом, перед собой. Пока шли к покоям, выделенным «дорогому гостю» (разумеется, тем самым, имеющим секрет в виде шкафа с двойным дном), навстречу им попались, наверное, все обитатели дома. Особенно раздражающи были молодые служанки – пялились на Арту, почти не таясь, шептались, пытаясь понять, правду говорили про «северянского урода» или нет. Анри от этого хотелось швыряться вещами и рычать, но вместо этого он только злобно на всех зыркал. Этого, впрочем, хватало. Очень скоро в гостевом коридоре не осталось никого, кроме них двоих и экономки, выполняющей роль провожатой. Они продолжали начатый ещё в столовой разговор о еде, и Анри с тщательно имитированным интересом расспрашивал, хотя, господь, как будто он не знал, что больше всего на свете Арта любил грубый серый хлеб, посыпанный кунжутом и крупной солью. Дикарская еда, конечно, но с некоторых пор на кухне этого самого дома всегда можно найти такой кусок. – Отдыхай. Если хочешь, чуть позже можем сыграть в бильярд или прогуляться до псарни, я покажу тебе борзую, которую отец подарил на годовщину свадьбы, – предложил Анри, остановившись в дверях. Были в их жизни партии, которые приходилось играть до конца. – О, я бы с удовольствием сделал это утром. Ты не против? Сейчас я бы прилёг. Леди Руби права, погода действительно оставляет желать лучшего, меня так и тянет в сон. Анри с огромным трудом подавил улыбку, сознательно медленно кивнул. – В таком случае, я, пожалуй, почитаю у себя. Если передумаешь – дай знать. Руби сидела на кровати и делала вид, что перечитывает написанное накануне письмо для кого-то из палаты лордов. Делала вид – потому что чистовая версия письма уже была отправлена утром, а пальцы так сжали хрупкую бумагу, что от уголков к центру потянулись мятые следы. – Зачем? Она дёрнула плечом, плавно улыбаясь. – Я уже говорила: ты мне ничего не должен. И ты не должен страдать только из-за того, что я не могу взять под контроль свои чувства. В полумраке спальни она выглядела особенно красивой. Этого никак нельзя было отрицать. Тени углубляли скулы и изгиб шеи, делали тёмные глаза больше, а губы мягче. Такой она казалась колдуньей, шагнувшей на густой иностранный ковёр прямиком из старой детской сказки. Только в тех сказках колдуньи обычно оказывались злыми, они похищали младенцев, привораживали рыцарей или губили их невест, но эта была иной. Эта, оставаясь в тени, колдовала мягким тёплым светом, ни крупинки не оставляя себе. Эта мысль заставила Анри остановиться. Пальцы, только нащупавшие вторую пуговицу жилета, мазнули пустоту. Ради всего святого, даже если она выходила за него, прекрасно зная, кто он и что никогда не ответит взаимностью, разве мог он сейчас так взять и уйти? Он смотрел на неё и в сотый раз тоскливо думал, что всем было бы лучше, если бы он оказался «правильным» сыном, лордом и мужем, если бы он мог просто полюбить её в ответ. Арта, наверное, был бы счастливее с кем-то, с кем не нужно скрываться. – Почему ты ещё здесь? Тон, которым был задан этот вопрос, заставил его встрепенуться. Он растерянно перевёл взгляд на её лицо, которое уже не было таким безмятежно-гладким, как минуту назад. Брови, упрямо сдвинутые друг к другу, образовывали крошечную складку, но тени делали её куда внушительнее. Поджатые губы трепетали, отказываясь выпускать изнутри что-то, помимо острых, ломких слов, гулко отдавшихся за грудиной. Это тоже было тяжело – открыть тайный ход и уйти, зная, что она будет плакать в подушку всю дождливую ночь. И знать, что, если бы он остался, она бы точно так же плакала в ту же подушку, только в три раза тише. Когда он шагнул из старых напольных часов в другой комнате, пройдя сквозь не одну стену, его сразу же заключили в объятия. Арта обхватил его обеими руками и привычно ткнулся куда-то повыше ключицы. От него снова пахло чистотой и тёплой кожей, но ещё – солнечным светом и детской радостью. И долгими часами вместе, маячившими впереди. Арта был высоким – чуть ниже Анри, конечно, но выше среднестатистических горожан. Он не отсиживался за спинами товарищей, если отряду приходилось вступать в бой, и вообще владел мечом на уровне, достойном личной гвардии Её величества. Он уже давно не искал защиты у старшего брата и все насмешки встречал лицом, пусть и со стиснутыми зубами. Одним словом, внешне Арта не слишком-то подходил под определение «маленький и беззащитный», но именно эти слова частенько возникали у Анри в голове, особенно когда Арта, как сейчас, утыкался холодным носом ему в шею и громко сопел, изображая медведя. Арта был идеальным партнёром по объятиям, тёплый и мягкий – во всём, кстати. Он тушевался, встретившись с сильным напором, слишком легко уступал и никогда, никогда не поднимал взгляда от земли, если говорил с посторонними. Приходилось быть крайне внимательным, чтобы не переступить ту неясную линию, за пределами которой Арта просто по привычке принимал чужую правоту. А ещё был этот взгляд. За этот взгляд жестокие люди превратили его детство в ад, а Анри за него был готов на убийство. В глазах у Арты свистели северные ветры и клубился туман холодных горных рек. Кто-то говорил, что там была метель и скрип сугробов, но Анри никогда не видел снега. В их южные долы тучи приносили только дождь. В двух серых, светлых почти до бесцветности радужках с яркими зрачками и едва заметными тенями серого и голубого, Анри различал туманы и далёкие дымки у горизонта и совершенно в них терялся. – Мы не заслужили Руби, – пробормотал Арта где-то к рассвету, удобно устраивая голову на плече Анри. Анри кивнул, мысленно его поправляя: не они. Он. Арта заслужил весь мир и даже больше.