Неприступная крепость

      Его губы снились ей ночами. Жадные, манящие, властные и мягкие. Во снах Мехмед целовал Лале дико, безумно, не спрашивая разрешения, кусая губы до крови, прижимая к себе её затылок. Его горячие руки сжимали тело, водили по обнаженной коже, обжигая её, а Лале сходила с ума, стонала, извивалась, путаясь в одеяле. И просыпалась с ноющим пылающим телом и румянцем на щеках.       Во сне она всегда позволяла Мехмеду больше, чем посмела бы в жизни. И горела, почти хныкала, сознательно представляя его прикосновения. Лале понятия не имела, каково это: лечь с мужчиной. Но, думая о Мехмеде, четко представляла, как жарко он целует её, отрываясь от губ и прижимаясь к шее, как сладко его сильные руки сжимают её грудь, гладят живот, опускаются ниже…       Она позволяла себе фантазировать, как он нагло раздвигает коленом её ноги и касается в самом интимном и жарком месте. Лале вздыхала, трогая себя пальцами, а потом задыхалась от стыда и злости на саму себя.       После визита за мечом она всячески избегала шехзаде. А если они случайно где-то виделись, держалась холодно-вежливо и стремилась уйти. Всё потому, что тогда в своих покоях он совершенно околдовал её. Их поцелуй стал самым ярким и сумасшедшим переживанием в её жизни. Но дымка ночи рассеялась, и наутро Лале пришла в ужас от того, какую зависимость развил в ней Мехмед. Она тосковала, пылала и стремилась к нему, в его власть, в его объятия, но понимала, что стоит только позволить, сдаться, ответить взаимностью, как она пропала. Неизбежно погибла.             Больше всего Лале боялась повторить судьбу Нурай, ведь Явуз-Паша до свадьбы тоже красиво ухаживал, а Мехмед никогда не скрывал свой буйный и вспыльчивый нрав. Легко верить, что он не станет пренебрегать Лале, никогда не позволит себе грубость или уж тем более насилие в её сторону, но брак ведь подразумевает полную власть мужа над женой, особенно если муж — султан. Как племянница нынешнего султана, Лале могла самостоятельно выбрать себе супруга из предложенных дядюшкой и иметь куда больше прав и свобод, необходимых её гордой взбалмошной душе. Но дяде Мураду становилось всё хуже, даже Ширвани уже разводил руками, и дворец постепенно погружался в тревогу.       Лале было тревожнее всех. Она будто терзалась от жажды, и только наследник престола, Мехмед, мог её напоить.       «Это нездоровое влечение… какое-то помешательство», — думала она, глядя в зеркало на свое прекрасное алое платье, расшитое золотом. Краем сознания отметила, что оно бы очень понравилось Мехмеду, но тут же одернула себя.       «Мехмед не тот, кому можно довериться, открыть душу, подарить сердце. Ему нельзя позволять такую власть над собой… он слишком опасен. Из-за него я уже начала лгать друзьям. Сказала, что меч помог получить дядя Мурад… А Влад и Аслан так доверяют мне, что даже ничего не расспрашивали. Знали бы мальчики, что теперь я брежу тем, от кого они меня спасали, рискуя головами».       Грудь Лале сдавило нестерпимое чувство вины.       «Нет, это нужно прекращать. Я должна забыть о Мехмеде!».       Но легко просто думать, а исполнить — почти невозможно.       И самое худшее, что Мехмед, конечно же, заметил перемены в Лале, подобрал к ней ключ, решил, что заветная цель почти достигнута. И понял, что её показная демонстративная холодность — ничто иное, как игра, новый поворот. Он и не ожидал, что она растает сразу, знал, что будет держаться гордо. И именно так в его понимании должна вести себя девушка, достойная его. С честью и достоинством, заставляя побороться за себя.       Но сохранится ли его интерес, если крепость Лале всё-таки падет? Она приказала себе не думать об этом.       Мехмед с энтузиазмом взялся завоевывать. Каждое утро Лале стали приносить подарки. Редкие цветы, лучшие сладости, роскошную посуду и ткани. Но дни шли, а Лале была верна себе и не отвечала, оставалась такой же неприступной.       Ей хотелось, чтобы его уверенность растаяла, а реальность и её холод заставили его отступить и отказаться от этой затеи. Но Мехмед был не из тех, кто сдаётся: упрямый и упорный. Как и сама Лале.       Шахи-Хатун как-то сказала, что только такой мужчина и сможет сдюжить характер её воспитанницы. Со всеми остальными мужьями Лале очень быстро заскучает. Она промолчала, но пришла в ужас от того, насколько правдивы слова наставницы.       Мехмед пробуждал в ней страсть, что-то темное, запретное и неизведанное. Лале размышляла, что могла бы полюбить Аслана или Влада — добрых, заботливых, самоотверженных, но сердце её тянулось к ним лишь по-дружески. А к шехзаде…? Сердце ли или просто тело?       Тело безвольно, оно состоит из набора биохимических реакций. Сердце, воля и разум должны быть сильнее.       — Любая девушка вам скажет, что муж должен быть бережным, уравновешенным и учитывать мнение жены, — говорила Лале с улыбкой примерной доброй кузины, метко стреляя словами во все болевые точки Мехмеда, указывая на стороннем примере, где шехзаде «не дотягивает» до идеала. Но он не спасовал, не покачнулся, только раздраженно прошипел:       — Ну конечно, она так скажет. А ещё скажет, что муж должен сам ей подчиняться и не сметь говорить без её ведома, — Мехмед передразнил нарочито спокойную интонацию Лале, посмотрев ей в глаза испытующе и пронзительно. — Вот только эта ваша «любая девушка» лжёт. Она никогда не полюбит тряпку рядом с собой, и с ума её сводит ровно противоположное.       Он вскочил, вихрем обогнул стол и сел на подушки рядом с Лале. Схватил её, притянул к себе и впился в губы голодным, злым поцелуем. Прижимая её затылок, не давая ни единой возможности отстраниться, Мехмед заполнил её рот своим языком, теряя собственное дыхание. Он не был уравновешенным, бережным, и её мнение тоже не учитывал. Брал, что хотел, шел приступом, зная, что получит спрятанную глубоко взаимность. И Лале не знала, как противостоять подобной лобовой атаке, штурму её сердца и тела, наглому вторжению в её личное пространство. Но в этом был весь Мехмед. Он всегда чередовал тактику и решительные действия, выстраивал вокруг неё целую стратегию, словно опытный гроссмейстер, как будто Лале являлась не женщиной, а Константинополем – городом, что за столько лет так и не покорился ни одному осману. Впрочем, для Мехмеда не было разницы, что за преграда перед ним, как только видел препятствие, загорался ещё большим азартом захватить, подчинить, покорить.       Лале в мыслях усмехалась, сравнивая себя с византийскими императорами и надеясь, что им удастся выстроить более качественную оборону от захватчика, чем ей. Её ответная стратегия терпела крах, стоило поцелуям Мехмеда завладеть её губами.       Лале таяла и сходила с ума, но всё равно вырывалась, назло ему. Била его по груди, плечам, щекам, отталкивала, безжалостно царапала шею. Пальцы Мехмеда оставляли розовые отметины на её плечах, запястьях и щеках. Поцелуй-противостояние, поцелуй-борьба, смесь упрямства, гордости и задетого самолюбия с обеих сторон.       Он повалил Лале на подушки и оторвался от её губ, чтобы посмотреть в глаза. Сейчас, когда слетели все маски. И как же Мехмеду понравилось то, что он там увидел… похоть, влечение, огонь, ни капли смущения или стеснения. Именно такой Лале являлась в его мечтах, и он не мог поверить, что видит это наяву.       Ему было достаточно. Мехмед хотел отпустить её и отстраниться, но она поймала его за грудки. Властно, игриво. От удивления он мог только глядеть на Лале и любоваться пламенем, пляшущим в её зрачках. Но потом она укусила его за губу, и ещё раз. Рваными быстрыми и страстными поцелуями. Оттолкнула Мехмеда тонкими руками так, что он от неожиданности упал на спину, чуть приподнялся на локтях, как Лале забралась сверху, оседлав его бедра.       Мехмед понял, что не позволил бы себе подобных шагов с нею ещё очень долго, но в тайне ждал их от неё.       Обхватив ладонями талию Лале, удобнее устроив её на себе, он не скрывал своего возбуждения и знал, что несмотря на объемный подол платья, она почувствует его.       Лале поёрзала, дико глядя кузену в глаза. Тот факт, что они находились среди оживленного караван-сарая, скрытые от посторонних глаз лишь шторами, что колыхались на ветру, не вызывал стеснения, а напротив сильнее возбуждал.       Мехмед глядел на неё снизу вверх, пробуя новую для себя роль: роль женской власти над собой, и от этого кровь волнующим образом вскипала в жилах. Только Лале он был готов позволить подобное.       — Ты превосходно держишься в седле, — усмехнулся он, схватив её за затылок и притянув к себе. Поцелуй снова напоминал борьбу, но в этот раз Лале не защищалась, а нападала. Игривая и гибкая, словно тигрица. Как далеко она готова зайти? А он сам?       По-хозяйски проникнув языком в её рот, Мехмед скользнул ладонями от бедер к ягодицам Лале, сжав их сквозь платье, за что снова получил укус верхней губы. Её сладкое дыхание опаляло его лицо, шелковистые волосы, пахнущие тюльпанами, щекотали щеки.       — Стань моей женой… — прошептал он, умело и ловко пробравшись пальцами под платье, к самому чувствительному центру. Лале вздрогнула, закрыла глаза, замерла, но не отступила. Его горячие пальцы манили запретным удовольствием, она хотела ощутить их касания.       Мехмед заправил прядь её волос за ухо, пьяно рассматривая прекрасное желанное лицо перед собой. Он сводил её с ума, умело надавливая на чувствительные точки, и сам упивался тем, как сильно Лале текла от его ласк.       — Обещаю, ты об этом не пожалеешь… Но она не слышала его шепот, ерзала на нём, сильнее жалась к пальцам, выгнулась, как струна, стоило Мехмеду проникнуть в неё сперва одним, а потом и двумя.       Тесно. Он сразу отметил для себя. Так узко и горячо бывает только у девственниц. Он не сомневался в непорочности своей Лале, но иногда в порыве ревности и мучительных сомнений воображал себе, что кто-то из её дружков сумел сорвать заветный цветок. Цветок, предназначенный Мехмеду. И тогда от одной лишь мысли о возможной измене, он был готов разнести в щепки свои покои и изрубить в куски всех, кто неудачно подвернется под руку. Но Лале была чиста…       — Самодовольный тиран, — выдохнула она, сгорая в его руках. Мехмед на это только улыбнулся, как мартовский кот, и не остался в долгу:       — Язва и лгунья.       Она глухо стонала ему в губы, а Мехмед затыкал ей рот поцелуями, чтобы никто из прохожих не услышал их. Ведь каждый стон наслаждения этой женщины предназначался одному ему. Лале вскрикнула на нём, выгнулась и, задрожав всем телом, упала в объятия шехзаде. Раскрасневшаяся и счастливая.       Для неё это было впервые, и она знала, что стоит прийти в себя, сбросив морок вожделения, как вернётся совесть и нормы морали. Как стыд окатит её с головой, а вместе с ним явится разочарование в себе, в том, что она не способна сопротивляться своему аморальному влечению.       Лале знала, что у неё с Мехмедом нет будущего, что они совершенно чужие друг другу, несмотря на родство. Что ни он, ни она не знают глубинных мыслей и тайн, на которых в отношениях строится доверие.       И завтра утром Лале снова будет холодна и неприступна, а он опять сделает всё, лишь бы завоевать её сердце. Игра в тысячу актов, из которой никто не выйдет победителем.