somebody to love

Ты очень чувствительный мальчик. А твои пальцы очень непослушные. Ты их почти ломаешь под столом, не давая попыток прикоснуться к тому, кто сидит напротив, и чьих коленей ты по стечениям разных чувств, взрывающихся внутри сотнями фейерверков, слегка касаешься своими. Стоило бы отодвинуться. Обозначить границы. Но тело твое тебя не слушается и не желает этого делать. Никак не заставишь, даже если уже чувствуешь, как затекают ноги и зад, потому что сидишь ты в одной позе ну очень долго. Твое тело живет по законам разноцветных небесных огней, которые твои глаза отчаянно игнорируют и которые с такой радостью встречает утомленное ожиданиями сердце. Кто знает, может быть, это его рук дело. Но главное, что из этого следует, так это то, что тело у тебя честнее тебя самого. Оно против своей природы ни за что не пойдет, а ты все еще пытаешься показать, кто здесь хозяин. И конечно, исходя из личного самолюбия и гордости, думаешь, что это ты. Ситуация полностью под твоим контролем. Верно? «Верно», — заверяешь ты, пока твои же напряженные пальцы удерживают кисть правой руки. Хочется… Много разного хочется, в частности касаться его без «извини, я случайно». Даже метра между вами нет — лишь жалкие миллиметры. Сколько же силы в тебе, и сколько сплетений с тем, кто широко улыбается, беседуя со всей компанией, и не обращает внимания на тебя. По ночам тебе снятся похожие сны. Их все объединяет один главный герой, чье имя сладкой ватой тает на языке, оставляя после себя нежное послевкусие спелых персиков. После таких снов тебе кажется, что ты знаешь его целую вечность. И даже больше. А не какие-то три года, благодаря общей компании. По ночам он разговаривает с тобой. Он видит тебя и слышит твой голос. Весь его фокус смещается в одну точку, центром которой являешься ты. Ночь все расставляет на свои места. Только в свете луны вы становитесь родственными душами, которые знают о друг друге все, вы являетесь продолжением друг друга. Днем же, даже спустя столько времени, ты робеешь и теряешься просто дыша рядом с ним. Тэхен так странно на тебя влияет. В один миг хочется рассказать ему все на свете, показать, что ты будешь стараться и станешь таким же лучшим, как он, что ты готов доверить ему все. Даже свою жизнь. Так много хочется сделать. Будь осторожен, а то утонешь в своем море предлогов «для» и «ради». А потом он смотрит, и ты скорее прячешься в чужих тенях, шуме придорожных кафе, улыбках друзей, собственных ладонях. Убегаешь. Как думаешь, сейчас удастся усидеть на месте?        У тебя на кончиках пальцев стеклянная крошка — это от сердца, внутри которого с глухим шумом бьются разноцветные кусочки твоего калейдоскопа. Сколько картин ты успел в нем рассмотреть? Ты цепляешься за края ветровки и неровно дышишь. Совсем немного по ощущениям, а по правде — бесчисленное множество. Не замечаешь на себе долгий взгляд, падающий на твои приоткрытые от тяжелого дыхания губы и дрожащие ресницы. Тебе пока лучше не знать, что о твоей маленькой трагедии кое-кто догадывается. Пальцы у тебя непослушные, а еще очень жилистые и неухоженные. На них доказательства твоей шаткой нервной системы в виде заусенцев и покраснений, потому что кто-то по ночам совсем не ладит с собой и фейерверками, которые, по идее, должны появляться только в небе на самые большие праздники, а не в груди какого-то мальчишки-студента.        Но ты забываешь о том, что и внутри тебя полотно, сравнимое с звездным покрывалом, ты уже не раз в него падал, оно решило остаться в тебе. Поэтому и яркие огни уже почти слились с ним в единое целое. Одновременно нигде — одновременно повсюду.        Ты очень чувствительный мальчик. Поэтому лучи яркого солнца подогревают твое раздражение.        Ты переполнен жадностью чувств, а еще повязан по рукам и ногам — сам соорудил себе крепкие цепи, чтобы, не дай бог, не вырвался и не сознался в своих грехах. Тебе подобный вихрь смешанных траекторий, по которым уже ничего невозможно отследить, не знаком и первый раз ощущается на вкус как лепестки сахарных бутонов. Что-то дикое, необузданное и манящее. Хочется целиком и полностью — ты уже в нем утонул. Но сам себе не сознаешься. Ты полон противоречий. Они въедаются в кровь, окисляя ее и отравляя тебя. Лучше не касаться, не разговаривать, не видеть и не слышать — в тебе слишком много сплетений, которые накаляются от собственных недосказанностей.        Ты знаешь, что себя не обманешь? Конечно, знаешь. Ты гораздо умнее и хитрее, чем думаешь.        Закрытому глазу видно больше правды. Закрывай. Ну же.        Темно, не так ли? Что ты слышишь? Чьи это голоса? Твоих друзей, с которыми вы решили собраться после занятий в летнем кафе? Или это тысячи твоих «я»? Что они говорят? Получается разобрать конкретную тему или это просто шум? На тебя что-то давит со всех сторон, под ногами чувствуется движение.        Ты под водой. Она обнимает, обволакивая тысячами маленьких пузырьков. Голоса резко прекращаются — наступает полная тишина, в которой тебе не найти покоя от накаляющихся внутри соединений. Тебе нужна подзарядка, но твой источник энергии, который еще недавно был в миллиметрах от тебя, похоже, уже за миллионы километров. Вода давит своими объятиями, а сквозь толщу тишины прокрадываются неторопливые звуки и вибрации.        Слышишь? Кто-то бьет по металлу чем-то тяжелым. Движения уверенные и размеренные. Раз…два…три… Отвлекаешься. Снова какой-то шум. Но теперь не похоже на голоса, похоже на…стройку?        Да, ты слышишь, как громко звенит молоток, разбивая звук, когда ударяется уже о твердую поверхность железа. Чувствуешь, как в разные стороны разлетаются деревянные щепки, пахнет лесом. Но если принюхаться можно уловить нотки…персика? Вокруг больше ничего не давит, ты твердо стоишь на ногах, все звуки становятся тише. Приходится прислушиваться. И открыть глаза.        Что это?        Ты не можешь двинуться, где-то в районе сердца замечены маленькие огоньки, что они делают? Они стоят на строительной платформе, в крошечных желтых касках, и кажется, что-то говорят друг другу. Прямиком из твоего сердца ведутся строительные работы. У них задача и четкий план, а у тебя штурм в голове и сигналы об опасности. Твои сплетения снова накаляются, потому что одного тебя для исправной работы недостаточно. Нужен второй источник.        Подними глаза выше — и увидишь, что мост из твоего сердца ведет к тому, кто совсем недавно был в миллионах километрах от тебя здесь. И в миллиметрах за столом.        Сердце учащает стук. Кровь в жилах бурлит, яд прозрачной лентой раздражения и злости от несправедливости ползет по венам. Норовит отравить средоточение запутанных нитей. Откуда в тебе столько злобы? Строительные работы в самом разгаре. И почему так нерадостно и больно? Быть может, потому что работы ведутся только здесь, под твоим сердцем? Только твое готово сорваться и, обернувшись птицей, добраться до того, о ком мечтает, без каких-либо мостов?        На другом конце темно и тихо. Там никого не ждут. Так, куда твое собралось лететь? В твою реальность врываются звуки из другой — реальной для всех. Кажется, Намджун добрался до радио.        Играет Queen. Somebody to love. Какая ирония.        — Чонгук! — голос совсем не того спасителя. У твоего ниже и мягче. Он звучит совсем по-другому и представляет оттенками совершенно других цветов.        Вырывают тебя из страшного кошмара так же неожиданно, как ты в него попал.        Солнце слепит и пылает собственным жаром и бронзой. Кажется, кто-то здорово поигрался с настройками изображения и вывел насыщенность на максимум — зелень почти ядреного цвета. Теплый ветер ласкает кожу, почти с любовью лижет пальцы. Они же у тебя непослушные, помнишь? Перед глазами мелькают темные круги и цветные отражения разбитого калейдоскопа. В них — списки имен, в которых его подчеркнуто красным.       

«I’ve spent all my years in believing you. But you just can’t get no relief Lord»

       — Чонгук, что с тобой? — в воздухе витает не понятное тебе раздражение. Кажется, здесь все против тебя. И твоих глупых и неправильных, чересчур сильных и «болючих» чувств.        «Пожар сердца, слышал о таком?»*        Сердце действительно горит, пылает, пожирает своим бешенным пламенем маленьких огоньков-строителей. Сносит бурей безответных и жалких чувств недостроенный мост.        А он смотрит на тебя. В его взгляде купается беспокойство. Или тебе хочется его там видеть? Как же много ошибок ты допустил, глупенький, в слове «безразличие».        — Эй, — ты закипаешь, видя мелькающую перед твоим носом руку Хосока — местного безбашенного смельчака, — Чонгук-а! — ему весело, пока над твоей головой сгущаются тучи.        Пальцы у тебя непослушные, это нам хорошо известно. Они сами бьют его по ладоням. И взглядом своим ты тоже не управляешь, поэтому он у тебя полон злобы, когда ловит этого засранца в свои сети. Внутри тишина — сердце сгорает бесшумно. И фейерверки больно взрываются в районе солнечного сплетения, оставляя после себя цветные кляксы, которые смешиваются и превращаются в липкую грязь новых чувств. Да кому может быть хорошо от такого? Душа изворачивается. Настолько тебя убивает эта нелогичность и поспешность. Давно же ты пытаешься это в себе заглушить. «Против природы не попрешь» — премерзкая фраза. Осознание — словно ведро ледяной воды — как же долго ты ломаешь свою природу.        — Перестань, — шипишь, выплевывая яд, который хитрой змеей крадется к беззащитному и почти сгоревшему заживо. Мол, вот вам доказательство моей неизвестной болезни, ломающей мне и душу, и руки.        — Успокойся, Чон, — еще один защитник или спаситель, кто они там… Все равно не твой.        Твой глаз с тебя не сводит и, кажется, сам невольно напрягается от твоих туч. Может быть, их уже можно разглядеть? Снова самое важное не замечаешь, пытаешься оградиться, спрятаться в домик из грозовых облаков, отвлечь всех стрелами-молниями, позаимствованными у Зевса*, и убежать. Снова. Но тебя задерживают своими сигналами. И стрелы не летят, наверное, Гера* вернула их заслуженному хозяину, и тучи куда-то рассеиваются. Ты чувствуешь это? Чувствуешь, как бешенное пламя становится мягкими волнами соленого моря, когда ты на него смотришь? На что похоже?        Неясно. Но очень тепло. И ощущается слабость. Вот так просто. Куда же ты от него бежишь, глупый, когда полностью ему подвластен? Он же всего лишь смотрит. А вокруг тебя останавливается время. Стрелы перепутаны. Заказчик тоже. Какая по счету стрела амура попадает в тебя? Пора признать, что ты серьезно влип и отсюда не выбраться. Но с собой быть честным очень тяжело.        — Что у тебя с настроением? Если проблемы, не порть его остальным своим поведением. Хочешь поговорить, говори. Мы выслушаем, но такие выходки здесь никому не интересны, — Мин Юнги всегда слишком прямолинеен. А тебе, сейчас особенно уязвимому и отравленному недосказанностями и противоречиями, тебе с горящим и ласки желающим сердцем становится еще больнее.        Тебя не понимают и не желают понимать. Тошно. От себя.        От непослушных пальцев, которые сжимаются под столом в кулаки, от грубых слов, вертящихся на кончике языка, от взгляда, решившего, что вокруг одни враги, а не лучшие друзья детства.        Стыдно. Потому что в голове кометой пролетает только одна мысль. Если бы он тебя коснулся, если бы дал заглянуть за чёрную дымку перед глазами, если бы что-то сказал… Ты бы стал той самой зеленью у ваших ног, что трепетно касается подошвы кед, ты бы стал ветром, что целует не только твои, но и его щеки. Ты бы расцеловал каждый сантиметр его лица, как самый озорной и хитрый дух небес. Ты бы стал солнцем и грел бы его ладони, и короновал бы его под своей мантией, вышитой нитями чёрного неба и пайетками звёзд.        Но реальность набирает другой оборот.        — Все у меня нормально с настроением, — сдерживая накопившуюся злость, тихо и с отвращением.        А он смотрит. Тебе кажется, что он видит тебя насквозь. Все твои главные тайны и уязвимые места — для него отличная возможность потешить своего эго. Это так над тобой смеются твои противоречия и грязная ложь. Все твои демоны пытаются из защитника сделать еще одного врага. Ты уверен, что он над тобой тоже смеется. Это читается по его глазам. Наверное, на этом моменте кто-то громко должен крикнуть, что у тебя проблемы со зрением, и написано в чужих глазах совершенно иное. Но вокруг тишина. Кажется, все твои уродливые тени решительно намеренны разбить его броню. Они его безжалостным владкой ада представляют, только бы ты от него оторвался. Многое читаешь в его глазах. И ни разу не заметил правды. Глупый и чувствительный мальчик.        Интересно, что написано в твоих? Красным подчеркнутое его имя, обида и непонятная природа вырывающейся злобы — а за ними сердце, убитое собственным пожаром, стекляшки калейдоскопа и за пестрыми фейерверками, где-то очень глубоко — тихие слова о громких чувствах, которыми ты болен, кажется, вечность. Или чуть больше. Но Тэхену знать об этом необязательно. Совсем.        — Тогда перестань вести себя как маленький ребенок, — Юнги продолжает, а с тебя уже хватит.        — Да пошел ты нахер, — все же срываешься.        А дальше все, как в тумане: возмущения, шум чьего-то моря в ушах, просьбы остановиться и успокоиться. Дрожащие пальцы хватают сумку, быстрый шаг в сторону парка, кричащее и молящее о чем-то обоженное и, казалось бы, уже мертвое. Бросить бы его в сумку, чтобы не слышать и не чувствовать все то, о чем оно вопит. Снова убегаешь. Хочется смыть с себя едкий стыд, вырвать сотни сплетений, содрать звездное полотно с внутренней части груди, выбросить сердце и сломать руки, которые просят вернуться. Где там эти огоньки-строители? Хочется показать им разрушенный мост, которому, на самом деле, было не суждено существовать.        Ты очень эмоциональный. Поэтому бросаешь сумку под первое показавшееся большое дерево, падаешь к ней же и разбиваешься об айсберг несокрушимых чувств. Корабли в океанах идут ко дну, встречая ледяные плавающие глыбы. Крушение оборачивается трагедией и сотнями затерявшихся вне времени и пространства жизнями, которые теряют свои тела на дне своенравных стихий. Похоже, ты сейчас касаешься своего.        Что теряешь ты?        Реки слез превращаются в водопады и разбиваются о твои голые колени, ткань летних шорт почти их не касается, тонкие линии рисуют мокрые узоры на запястьях, прокрадываются под рукава ветровки — дальше к локтям. Ты думаешь о несправедливости. О том, какой же ты глупый. И по памяти вырисовываешь единственный портрет. Он у тебя получается лучше всего. Ведёшь по красивой линии челюсти, путаешься в его мягких волнах волос цвета горького шоколада, оседаешь одной из миллиардов капель летних дождей на его густых ресницах, заглядываешь в глаза, которые на солнце горят янтарем, изрисованным чёрной тушью. Тонешь в них. Молишь Бога о его счастье и прощении собственных грехов. Нельзя такое чувствовать так сильно. Неправильно и неразумно. Природой тут не прикроешься. Фантомными касаниями водишь по алым губам необычной формы. Под микроскопом разглядываешь каждую неровность кожи и составляешь идеальную картину его земной оболочки. Ты уверен, что внутри него искрятся изумруды, что в нем начинается мир. По крайней мере, твой уж точно. Да какие молитвы? Ты уже смирился, что дорога после смерти тебе только в ад. Я наравне с другими Хочу тебе служить, От ревности сухими Губами ворожить. Не утоляет слово Мне пересохших уст, И без тебя мне снова Дремучий воздух пуст.        Сводишь брови к переносице. По твоим плечам бегают маленькие огоньки-строители. У них новая задача. Соорудить надёжную конструкцию для разбитого сердца. Ему ещё столько жить, а оно у тебя бьется раз в час. Хватаешься за тишину, спрятанную в кронах деревьев, она у тебя на полупальцах — ты за ней, но менее резво.        Ты серьезно болен. Но где же болит?        Болят волны и частицы где-то на уровне квантовых аномалий, болят лёгкие, которые жадно пытаются набрать как можно больше воздуха, а потом, не чувствуя в нем знакомых нот твоего человека, задыхаются, словно от газа. Болит сердце, которому ты пытаешься нашептать слова поддержки. «Справимся, не переживай. И не через такое проходили».        Напомни-ка, когда это вы с ним проходили через разбитый период?        Болит голова, которая переполнена противоречиями, и непослушные пальцы, которые все же успели коснуться его колена, когда ты убегал. Болит горло — в нем застряли тихие слова о громких чувствах, куда их теперь девать? Болят глаза, потому что водопады всегда сопровождаются болью.        Держишься за собственные иллюзии. Хочется крикнуть: «Я знаю, доктор, я дурак!»        А потом добавить. Как же там пел Фредди *…       

«Мне просто нужно выбраться из этой тюрьмы. Когда-нибудь я стану свободным, Господи. Найдите мне кого-нибудь для любви»*

       Тебе нравится так. Кого-нибудь для любви.        Но зачем кого-нибудь? Зачем искать? Все же уже найдено, верно?        Глаза мокрые, словно на ресницах еще остались капли летней росы, голова пустая — в ней изредка мелькают отстраненные мысли. Ты чувствуешь опустошение и…одиночество. Отстукиваешь пальцами незатейливый ритм, водишь ими же по мягкой зелени, стараешься восстановить дыхание. Облокачиваешься на ствол старого дерева, пытаешься слиться с природой. Стать её частью. Хочешь так избавиться от боли и большого чувства, которое оказалось нужно только тебе. Где-то на фоне бродят прохожие, гуляют по парку, улыбаясь и радуясь жизни, все тропинки в следах незнакомцев.        За твоей спиной садится солнце, а в радиусе твоего взгляда кто-то решает свернуть с ухоженных дорожек. И прямо как ты — по газону к большому дереву. И почему-то в твоём направлении. Ты теряешь границы своей реальности. В голове проявляются строчки, скрывающие в себе всю правду о твоём сердце и беспокойной душе. Из тебя льется правда. Я больше не ревную, Но я тебя хочу, И сам себя несу я, Как жертву палачу. Тебя не назову я Ни радость, ни любовь. На дикую, чужую Мне подменили кровь. Ты столбенеешь. Потому что мысли быстрее движений. Ты не веришь. Или не разрешаешь себе поверить? Мягкая зелень превращается в иглы, или это в непослушных пальцах снова просыпается непонятный зуд? По шее рассыпаются мурашки, ветровка скользит с плечей вниз. Ты старательно делаешь вид, что никого не замечаешь, а сам чувствуешь — даже смотреть не надо — этой твой центр мира. Уверенным шагом в твою сторону, руки в карманах широких джинсов, волны кудрей спадают на глаза, поэтому ты снова не можешь его прочитать.        Он в свете закатного солнца похож на египетского бога. Та же карамель кожи, тот же таинственный ореол вокруг его силуэта, та же властность над твоей маленькой и бесхитростной душой. Перед тобой единственный и неповторимый экземпляр — с особенным оттенком янтарно-исчерченных глаз. Чёрной тушью создавали полотна в древнем Китае, а у него из зрачков тонкие полосы крадутся к ресницам. Кто же написал его? Для кого? Судя по его направлению, он знает ответ на последний вопрос. Только ты ни о чем не догадываешься. Опускаешь голову низко-низко, даже к нему не поворачиваешься. Стыдно-стыдно. Страшно-страшно. Снова с тобой играются противоречия. Но где-то там за гневом, отстраненностью, страхом, пожарами и фейерверком тихие слова обнимают сердце громкими чувствами. Внутри тебя играет шёпот исповеди. И противостоять ему уже почти невозможно.

«Боже, прости, но моя душа давным-давно затерялась в другом. Теперь Он — моя душа. Я связан с ним. И пусть это чувство, переполняющее меня, кажется чем-то неправильным, пусть оно пророчит мне одиночество или страдания, но только оно порождает во мне чистую и искреннюю любовь, а значит для меня всегда истинно-правильным будет только этот путь. Я всегда буду выбирать Его. И в горе, и в радости. Прости же мне мое счастье…»

       — Далеко же ты убежал, — расскажи, как твоё сердце разгоняет кровь, как быстрее отбивает ритмы, будто и не сгорало в пожаре недосказанностей, и как весь яд куда-то улетучивается в один момент, — пришлось здорово побегать, чтобы тебя найти.        В душе все так громко, а в жизни — так просто. — Не надо было искать, — он в паре метров. Ты поджимаешь под себя колени и не поднимаешь глаз, все еще пытаешься как-то сопротивляться и держать себя в руках, игнорируешь исповедь. Хочется рассмеяться: тебе даже с Богом легче быть честным, чем с ним.        — Я не буду спрашивать, почему ты так себя повёл, — ты забыл: он не любит лирические отступления.        — Я не должен расска…        — Я и так все знаю.        Помнишь знаменитые поля тюльпанов в Голландии? А эти насыщенно красные бутоны, на которые ты все никак не мог наглядеться? Кажется, ты собрал все их оттенки на своих щеках — столько в тебе смущения от его слов. Поймали. Прятаться не за кого. Бежать уже поздно. Он здесь. Ты чувствуешь, как уменьшаешься в размерах, не знаешь куда себя деть, а еще этот дурацкий зуд в пальцах, и сердце стучит где-то в горле, мурашки разбегаются от шеи по рукам, в голове буйство мыслей. Как себя спасать? Что говорить? Ещё немного и ты покроешься иголками. Маленький ёж, тебя хотят вывести на чистую воду.        А ты же просто очень чувствительный и желающий любви мальчик. Очень скромный и замкнутый, стеснительный и молчаливый. Где же тут уместиться таким сильным чувствам? Вот они и выходят за берега, и ты хватаешься за них, потому что не можешь отпустить, потому что сталкиваешься с таким впервые, даже несмотря на то, что кто-то упрямый и колючий кричит в тебе, что так нельзя. Нельзя лишать себя счастья. Любви (это же она, такая большая и смелая, поселилась в тебе, таком маленьком и трусливом?) Ты не думаешь, что это куда более страшный грех? Еще одно мгновенье, И я скажу тебе, Не радость, а мученье Я нахожу в тебе. И, словно преступленье, Меня к тебе влечет Искусанный в смятеньи Вишневый нежный рот.        — Тэхен… — что можно сказать в свое оправдание, когда сердце, объятое новым пожаром, вырывается из груди к тому, кто медленно подходит ближе? Только его имя...        Ты снова хмуришься: то ли от страха, то ли от смущения. Пытаешься дать себе шанс. Поднимаешься очень неловко, облокотившись спиной о дерево. Если бы не оно, ты бы наверняка не смог встать из-за дрожи в коленях. В эту минуту особенно понимаешь смысл слов «Я — свой самый главный враг».        — Чонгук, — а он-то тебе точно не враг, поэтому его мягкий голос успокаивает и одновременно распаляет юное сердце, которое ты мысленно просишь замолчать. Ты закрываешь глаза, ломаешь тишину непослушными пальцами. Его голос, как матовое золото в свете закатного солнца, ты уверен, что навсегда запомнишь это мгновение и будешь возвращаться к нему каждую ночь, настолько ты чувствуешь в себе бурлящую жизнь. Неважно, что он скажет, ты уже не представляешь свою жизнь без него. И наконец-то сознаешься себе в этом. Как мало тебе нужно… Ласково произнесенное им твое имя… — я знаю, что нравлюсь тебе. На самом деле, догадаться было не так уж и сложно.        Стоп. Нравится? Тебе? Ты готов согласиться с этим только в том случае, если в это глупое слово «нравится» может уместиться ураган страстей, с которым ты пытаешься ужиться уже почти два года, твои попытки победить себя и нити, которыми ты себя к нему привязал.        — Но ты мне не нравишься, — хмуришься и наконец поднимаешь взгляд. Тонешь в его янтарном океане. Снова целиком и полностью. Без остатка на какие-то сомнения, ты устал бороться с тем, что тебе не подвластно. — Я живу мыслями о тебе.        Теряешься, снова тюльпаны на щеках алеют в теплом свете уходящего солнца, снова ты выпускаешь свои иголки, которые уже можно прочувствовать, когда ты успел найти в себе столько смелости? И зачем он продолжает сокращать расстояние между вами?        — А я о тебе. — Нет, — в тебе очень и очень тихо, — ты не можешь, — вместе с его смехом золото плавится и блестит ещё ярче. Его со всей своей нежностью и любовью ласкает солнце.        — То есть, ты можешь, а я нет? — почему ты должен отвечать, когда он смотрит на тебя так? Когда тебе наконец-то удаётся прочесть в его глазах нечто похожее на то, что написано в твоих? Чьё имя у него подчеркнуто красным? Кажется, первые буквы точно совпадают с твоими, дальше не успеваешь разглядеть — в уголках твоих собственных скапливается соленое серебро.        — Я не тот, я совершенно не тот человек, к которому можно чувствовать то, что чувствую я к тебе, — почему же ты всегда так хмуришься? Адреналин проник в каждый уголок твоего тела, поэтому ты не думаешь о том, что становишься чересчур откровенным. Но кому-то напротив тебя это даже на руку.        — Конечно. Ты тот человек, к которому можно чувствовать то, что чувствую я, — программа внутри тебя даёт сбой. Ты не думал, что придётся слышать что-то о чужих чувствах. Что делают в таких ситуациях? Может быть, пора звонить в службу спасения? Там помогают глупым влюбленным, любящим мальчикам? Отказываешься верить. Но ведь Тэхену нельзя не верить…Тебе точно нужно сделать один важный звонок.        — Получается, не только я в тебя… — ты пока не можешь говорить о таком вслух, — я тебе нравлюсь? — приходится использовать нелюбимое слово. Но даже если в нем нет таких бурь и тяжелых столкновений, попыток смириться и разрешить себе любить, даже если ты ему просто нравишься, ты согласен на меньшее.        — Нет.        — Нет? — он издевается?        — Я тебе тоже не нравлюсь, — нет, он чего-то ждет.        — Я в тебя целиком и полностью, — шёпотом на грани новых водопадов, ломаешь все преграды, возведенные стены и дамбы, башни и маяки. Теплый ветер развивает твой белый флаг. Сдаешься. Это чистосердечное признание.        Между вами миллиметры. Кончик его носа касается твоего. Ты тонешь. В янтаре глаз, в золоте голоса, в нем. Вселенная измеряется другими масштабами.        А сердце переходит на бег, когда твоих губ касаются чужие. Кажется, так соглашаются с твоими чувствами. Так придают им еще большую ценность. И так на языке действий говорят «я тоже». Легко и небрежно, тут же отступают, чтобы через секунду прикоснуться с новым признанием. По контуру твоих алых губ. В правый уголок, в левый, чуть выше подбородка, в то самое местечко, название которого тебя всегда забавляло в детстве, — в арку купидона. И здесь напоминание о твоем давнем крылатом друге. Ты никогда не целовался, даже в шутку или по пьяне с друзьями, но точно знаешь, что это не «по-взрослому», однако внизу живота приятно тяжелеет, внутри разливается что-то вроде сладкой неги. Он не хочет с тобой по-настоящему? Играется? Смеется? «Не в его стиле», — отвечаешь всем демонам сомнений, на что они рассеиваются, как летний туман. Ты не в настроении что-то доказывать — ты только распустил крылья. А еще ты не закрываешь глаза, на первых секундах и вовсе столбенеешь, пока Тэхен, как летний ветер, ласкает твое лицо легкими поцелуями. Он кстати тоже не торопится отрывать от тебя взгляд. В его зрачках купается твое имя с красной полосой под ним и желание целовать так трепетно и нежно, как можно дольше. Какой хитрый. Каждым легким касанием хочет рассказать о большем. Но ты не он, не такой хитрый и упрямый, ты же очень чувствительный мальчик, тебе не надо много, чтобы разомлеть. Глаза закрываются сами, ты даешь себе возможность расслабиться, становится еще приятнее в этой теплой волне любовных чувств, а вспотевшие ладошки, которые ты спрятал за спиной, просятся на тэхеновы плечи. Тебя целуют. На что похоже, Чонгук?        Неясно. Тепло. И чувствуется слабость. Кстати послевкусие совсем не спелых персиков. Больше напоминает вишню. Теперь чуть медленнее, он задерживается и смягчается, больше не торопится — переходит на новый уровень нежности. Фокус полностью смещается на твои губы. На тебя. Но ночь еще не наступила, в зеленых листьях еще прятались солнечные зайчики, когда ты терялся в уже не чужих губах и закатывал глаза от удовольствия. Видимо, твои сны шагнули в реальность, или вы на грани нового сна. Центр твоего мира ищет свой в тебе. Вернись ко мне скорее, Мне страшно без тебя, Я никогда сильнее Не чувствовал тебя, И все, чего хочу я, Я вижу наяву. Я больше не ревную, Но я тебя зову.        — Не убегай от меня, — на выдохе, он знает, какой ты трусишка. Он все про тебя знает… Новое касание, он продолжает усыпать твое лицо крошечными поцелуями. А ты благодаришь Бога за тишину вокруг. Тебе важно слышать мелодию ваших губ, — Ни, — его длинные пальцы прокрадываются к твоей талии, он целует тебя в щеку, — ког, — что же там с твоим сердцем? Ещё одно касание в кончик носа, — да, — на твоих трепещущих ресницах жар его дыхания. Благодаря нему ты скоро сам покроешься золотым блеском.        Ты совсем не умеешь целоваться, но пытаешься отвечать. Фейерверков внутри тебя не счесть. Ты светишься самыми яркими огнями этой вселенной. Помнишь, когда-то они тебя раздражали. И небо внутри хотелось куда-то деть… Но в объятиях Тэхена ты думаешь, что все именно так, как и должно быть. Все на своем законном месте. Даже его руки.        Кстати, одна из них где-то над твоей головой — ему хочется ближе. Твоя ладонь падает на ту, что совсем не хочет отрываться от твоей талии. И как бы сильно ты не стеснялся себя и своих желаний, тепло его ладоней оставляет на твоем теле по-настоящему красивые узоры. Наверное, это что-то похожее на любовь в оттенках золота. За цвет в ваших отношениях отвечает он. Ты больше по чувствам. Замечаешь, как он смелеет в своих намерениях и касаниях? Говорит с тобой куда более откровенно. А для тебя уже слишком. Пугаешься, ведь новый калейдоскоп спрятал в себе куда больше возможностей для новых, более интимных картин. Ты переполнен, пытаешься совладать с новым пожаром внутри, непослушными пальцами, которым хочется выше — к его шее, лицу, волосам. Ох, да у тебя же ещё румянец на щеках не сошел! Пытаешься замедлиться, остановить еще одного утопающего. Чего-то просишь. Открываешь глаза и с трудом отрываешься от его сладких губ. Сразу же хочется вернуться. Он опьянен этими поцелуями — видно по расширенным зрачкам и тяжёлому дыханию. Он не намерен отступать.        — Что-то не так? — тебе его уже не остановить. Да и стоит ли? Тебе тоже без его губ теперь невыносимо тяжело дышать. Хочется ближе. Теснее. Ты смотришь на него. Не веришь в то, что делаешь. Даешь своим непослушным свободу. А они, словно превратившиеся в самую нежную нежность, касаются его губ, ведут от них тонкой линией к скулам, после — к глазам, прямиком по длинным ресницам. И он совсем не против. Тебе хочется просто трогать, ощущать под пальцами мягкость его кожи, неровности легкой щетины, резкость маленьких шрамов, легкую улыбку его красных-красных губ… Ты внимательно за всем наблюдаешь, исследуешь новые земли, как самый смелый путешественник, погружаешься глубже — как самый бесстрашный аквалангист. — Ты меня давно..? — неловкости срываются с языка, смотришь немного виновато, багровый закат прячет твои красные уши. — Может быть и так, — снова хитрит, берет твою руку, целует внутреннюю часть ладони и снова прикладывает к своей щеке. А ты, зачарованный принц, уже даешь себе клятву, что будешь с ним до самой смерти. И даже после нее. Не имеет значения, в какой роли: пусть даже тенью. Но его. Но с ним… — С самого начала..? — снова немножко смелеешь.        — Как быстро ты догадался, — мурчит что-то, прижимается, улыбается так по-родному, светится. Такой красивый в своей искренности, в своих чувствах и закатных лучах оставшейся бронзы. — Просто озвучил мое маленькое потаенное желание. — Оно исполнилось. Даже если он проникся к тебе самыми сильными чувствами раньше и быстрее, ты на девяносто девять процентов уверен, что ты сильнее. Это аксиома. Пока неизвестно, что думает на этот счёт он. — Поцелуй меня по-взрослому.        — Даже так? — рука на твоей талии немного сжимается. — Но только я не умею совсем, — наверное, стоит предупредить своего капитана о небольших проблемах.        — Значит будешь покорять новые горизонты со мной, — он убирает выбившиеся прядки твоих волос за ухо. Ты снова краснеешь, — Маленький ёж.        Но возразить уже не успеваешь. Тебя затягивают в новый «взрослый поцелуй», и твои непослушные пальцы снова получают долгожданную свободу. Теперь в полной мере, ведь ты теряешь контроль. Они без твоего ведома цепляются за широкие плечи, надеются удержать тебя на ногах, пока тебя прижимают к старому дереву и целуют, целуют, целуют… Кричат своими поцелуями о любви, потому что шепот здесь уже ни к чему. Его большие ладони блуждают по твоей спине, оглаживают изгибы талии — не знают, за что зацепиться. Твои пальцы уже путаются в его кудрях, ты сам прижимаешься ближе. Какой тут мост, когда ваши сердца в жалких сантиметрах друг от друга? Ты слышишь: у них одна мелодия на двоих. Он рисует на твоих лопатках волны своего бескрайнего моря, которое вместо цунами и бурь выливается в виде мягких касаний, скользящих по твоей шее. Ты пытаешься быть тихим. И с каким же трудом это тебе даётся. Он водит носом по твоей шее, оставляя на ней такие же лёгкие поцелуи, как пару минут назад на лице, и снова переключается на губы. Внутри все закипает. Тяжелеет. Ты ничего не можешь с собой сделать — только прижимаешься и еле сдерживаешь тихий стон, когда чувствуешь его горячий язык у себя во рту. Невольно тянешься к нему на носочках, а он держит тебя в своих объятиях и не собирается отпускать. Чтобы ты снова не убежал.        — Мне всегда будет мало, потому что ты долго прятался, — выдыхает в губы, поцелуи в шею и ниже — где-то около ключиц.        — Но теперь я здесь, — улыбаешься и тихо мычишь от желания и слишком громких чувств. Ты всегда хотел быть здесь.        — И это самое настоящее счастье, — он ловит твой тихий стон, причина которому — уже его непослушные руки, притягивает ближе, играясь с твоими волосами на затылке.        Ты тонешь. Просишь забрать свое сердце, потому что его дом, где-то рядом с Тэхеном. Небо, в которое ты так часто падал, что стало частью тебя, радуется рождениями тысячи новых звёзд. Ты теряешь границы старой реальности и погружаешься в новую, неизведанную и полную тайн и секретов. Страшно? Конечно, ведь ты не любитель открывать для себя что-то новое. Но здесь такие красивые поцелуи. Такие сладкие и манящие. И звучат они как самая лучшая песня в твоей жизни. На этой ноте просишь прощения у Фредди. Потому что «Somebody to love» теряет свое лидерство после этих тяжелых совместных вдохов. Твой бушующий пожар тушит тэхеново свободолюбивое море. И отчего-то тебе кажется, что это идеальный дуэт. Твое пламя тяжело покорить, а жить с ним — не такая уж лёгкая задача, а его море иногда нуждается в демонстрации собственной силы. Именно поэтому, когда ты чувствуешь его мягкие волны в своих лёгких, тебе кажется, что это именно то, что ты искал. Он не даст тебе сгореть. Сам же Тэхен ещё не скоро тебе скажет, как твои пожары пробуждают в нем самые бесстрашные и большие волны. Надо же как-то покорять, спасать, дарованное ему сердце. Так что да, наверное, это действительно идеальный дуэт.        Ты мысленно признаешься в любви тому, кто в дали от чужих глаз делает то же самое, но немного другим способом. Ты весь исцелован, а твое сердце переполнено сладкой нежностью долгожданных взаимных чувств. Твои упрямые и измученные пальцы сплетаются с его — обретают свой дом. Их он тоже целует. Сплетаются и ваши души. Как же много в нем того, что знакомо тебе… Как же тепло от его откровений, пусть и снова на щеках все оттенки красного. Чувствуешь, что вы на другом уровне. Ты надеешься, что он читает по взгляду лучше, чем ты, потому что у тебя там «люблюлюблюблюлюблю», и он просто обязан это заметить. И хоть сравнивать тебе не с чем, ты веришь, что его «целиком и полностью» написано на том же языке тихих слов, которые всегда кричат о самых громких и сильных чувствах.