О муках признания

«Никита. Никиточка. Знал бы ты, как я тебя люблю… Но ты вряд ли узнаешь о моих чувствах, ибо я самый настоящий трус. Я знаю, что ты бы начал возражать этому, но это так. Я трус. Мне никогда не хватит смелости рассказать тебе о чувствах своих, никогда. Я боюсь, что ты меня не поймёшь, я боюсь быть отвергнутым. Никитушка, твой голос, будто река разливающаяся, звонкая, ясная. Временами ты что-то ведаешь нам с Корсаком о даме своего сердца, а мое в этот момент кровью обливается. А когда ты о любви невозможной к ней говоришь, то для меня это словно удар шпагой со спины. После таких слов сердце мое на кусочки раскромсано. Единственное, что лечит мои раны сердечные - голос твой невероятный. И если не вслушиваться в содержание, что ранит меня так сильно, то погрязнуть можно в этой пучине интонаций, хрипотцы. Никита, ты так красив. Вероятно, ты стал бы это отрицать, но даже не смей так делать в моем присутствии! Ты замечателен, и врет тот, кто говорит тебе обратное (я уверен, что таких людей не найдётся в целом свете). Я утопаю в твоих серо-голубых глазах, глазах таких спокойных, как гладь озера, в глазах, которые могут метать молнии. Не раз я засматривался на тебя, буквально съедая взглядом каждый сантиметр тела, но не мог прикоснуться. Я не смею касаться прекрасного, я могу лишь созерцать со стороны и надеяться, что ты останешься слеп и не увидишь сего. Никиточка, мне так стыдно. Мне стыдно и перед тобой, и перед самим собой. При виде фигуры твоей узнаваемой, что во сне, словно ангел ко мне являлась, я улыбаюсь неосознанно, по-глупому как-то. Никит, я не только трус, я ещё и дурак. Влюблённый дурак. Приходится чувства свои, что снедают меня изнутри, прикрывать Анастасией Ягужинской. Никитонька, всех слов не хватит, чтобы описать мою к тебе любовь. Но при виде тебя все это множество слов теряется, меркнет, забывается. Порой я даже забываю как дышать. Никит, понимаешь, из-за тебя я не могу ни спать, ни есть, ни думать о ком-то другом, ты полностью заполонил собой всю мою душу и сердце. Оленев Никита Григорьевич, я, Белов Александр, люблю вас больше жизни!» Устало вздохнув и засунув перо в чернильницу, Белов еле сдержался, чтобы в порыве чувств не пририсовать к концу записи сердечко. Он откинулся на спинку стула и потёр лицо. -Лёш, а, Лёш,- Александр многострадальчески повернулся к Корсаку,- вот скажи мне, не дурак ли я. -Ещё какой, Сашка, дурак, которого поискать нужно.- Лёша со смехом похлопал друга по плечу,- Ты уж столько времени убиваешься, а при встрече робеешь, точно кролик перед разделочной доской. Не легче ль сказать уже? Саша яростно трёт глаза. Вот как ему донести, что нет, не легче, нельзя просто взять и сказать, ну не под силу, уж лучше варится в чувствах, убиваться, но не говорить. Гордость гардемарина не позволит! -Лёш, понимаешь, любить Никиту Оленева, что любить звезду. Звёзды недосягаемые, прекрасные, горящие, а Никита как раз подходит под это описание, Лёш. Никита - моя маленькая звёздочка, что освещает мое, кажется, никчемное существование. А Лёша что? Лёшка понимает, сам похожее испытывал к Софье своей, вот только с ней все как-то по-быстрому решилось, проще. Посмотрев на опечаленного друга, Корсак передал перо из чернильницы Саше и подмигнул заговорчески: -Что ж, у тебя очень хорошо получилось сравнение со звездой, предлагаю переписать на бумагу. ~~~ Даже во время удушливой жары и потной тренировки, Белов ухитрялся засматриваться на Никиту, при этом пропуская уколы Леши из-за своего всепоглощающего занятия. Рубашка Оленева была расстегнута на несколько пуговиц и взмокшая от пота и усердной работы, выгодно очерчивая фигуру. Корсак, дабы уразуметь друга, который сильно отвлекался от тренировки, все же тыкнул шпагой в бок. Белов, шикнув и легонько потерев место укола, вернулся из своих мечтаний в более суровую реальность. На небольшом перерыве от Корсакова последовало весьма приятная идея убежать с занятий из Навигацкой школы куда-нибудь, где попрохладнее и можно отдохнуть. Недолго думая, все они без зазрения совести уже лежали на свежей траве в тени раскидистой кроны старого большого дуба. -Лешка, какая же у тебя голова умная, а то моя совсем в такую жару расплавилась,- Никита лучезарно улыбнулся и начал расстегивать рубашку. Хоть легкая ткань не сильно грела, но было настолько жарко, что все уж кожу готовы были снять. -Я тоже скоро расплавлюсь, но далеко не от жары,- Саша тихо буркнул себе под нос, но не услышанным это не осталось — Лёша смешливо толкнул его под бок. Когда с рубашками было покончено, и ветер обдул тела, все мысли аккуратно распределились по полочкам, все встало на свои места. Они лежали на прохладной траве, болтая обо всем и ни о чем, вспоминали минувшие дни, истории, курьёзные случаи. Только вот Белов каждый раз становился все грустнее после Никитиных историй любви. Да, они были ещё молоды, мимолетные и не только увлечения были в сердцах у каждого, но необоснованная ревность все же неприятно кольнула сердце. -… она была так красива, умна, волосы вились, глаза смеялись, но в то же время она была серьёзна, вынослива, смела. Жаль, что я ей так и не признался,- князь сначала рассказывал воодушевлённо, вдохновенно, но под конец своей речи совсем поник. -Да, Никитка, проворонил ты свое счастье,- Корсаков ухмыльнулся,- я вот за любовь свою, Софочку, мир готов на колени поставить да и сам готов пасть к ее ножкам, а все потому, что вовремя признались. Голова Саши была тяжела, думы тяжкие заполонили ее: «Ну чем, чем я хуже? Почему он выбрал ее? Она ж так на меня похожа… почему она..? Я вижу сходства и во внешности, и в характере, но он выбрал ее». Но, превозмогая боль горькую, спросил: -А что же ты не сказал ей? Я думаю, она тебя любит. Знаешь, Никит, не любить тебя невозможно… ты такой красивый, ты… ты потрясающий, правда! Любить тебя, что любить звезду!- быстро спохватившись, Белов понял, что взболтнул явно лишнее и закусил губу. Молчание как назло затянулось, даже птицы, распевающие ещё несколько минут назад свои прекрасные многоголосные песни, замолкли. Только Алёшка лукаво улыбался, медленно переводя взгляд с одного гардемарина на другого, а потом, поймав взгляд обоих сразу, подмигнул, подскочил с места и убежал, оставляя их на разговор тет-а-тет. -Сашка,- начал было ошарашено князь, но слегка стушевался,- это правда? Давай без шуток, не кривя душой. Ну, теперь терять нечего, коль уж начал, нужно договаривать, и, покрывшись смущенным румянцем, достал из подкладки шляпы своё письмо Никите и молча сунул в руки, ещё больше заливаясь краской. С каждой прочитанной строкой лицо Никиты светлело, разглаживая морщинки у нахмуренных бровей. -Эх ты, Сашка, Сашка,- только прошептал Оленев и крепко-крепко прижал бедовую кудрявую голову к себе,- дураки мы с тобой, большие дураки. Ходили все вокруг да около, сами себя томили и изводили. Зато теперь понятно, отчего ты такой растерянный был и хандрил. Знаешь, Сашка, я тоже тебя люблю. Когда рассказывал вам про девушку, представлял я вовсе не ее, а тебя, Сашка, тебя. Мне даром не нужны все красавицы России нашей, ежели ты рядом будешь. Белов смотрел ликующе на князя снизу вверх: его любовь оказалась взаимна! Боле не сдерживая себя, поддаваясь нахлынувшему порыву чувств, Никита взял Александра за подбородок и потянул на себя. И тот, чтобы не терять драгоценного времени, которого они и так потратили вдоволь, прижался губами к мягким губам князя. Никита изворотливо ухитрился положить Сашу на лопатки, прижимая его своим весом, ухмыляясь по-кошачьи в поцелуй. Руки блуждали по телу вперемешку с поцелуями. Оленев немного приподнялся и, осмотрев своё творение, остался доволен: грудь Белова тяжело вздымалась, живот то и дело подрагивал и поджимался, шальные глаза бегали туда-сюда. Белов был готов лежать и так, и сяк, и хоть в узел завернуться, лишь бы князь продолжал смотреть на него с всепоглощающим обожанием. ~~~ Пшеничные кудри разметались по траве, одежда была одним большим комом откинута куда подальше. Никита лежал на груди Сашки, пока тот осторожно перебирал его волосы. -Заметил, как Алёша сегодня заговорчески подмигнул, перед тем, как убежать? Мне показалось, что это было адресовано тебе,- тихо произнёс Белов, дабы не спугнуть и не разрушить образовавшийся вокруг них уют. -А мне показалось, что, наоборот, тебе это было. Но ладно не в этом суть. Думается мне, что устал он от болтовни моей нескончаемой о сложной любви к тебе. Я ж к нему часто-часто захаживал, ибо не знал, кому ещё так могу довериться. Он все-таки настоял на признании. -Ох, Никит, до чего забавно получилось, что письмо это он мне тоже помогал сочинить, и разговоры о тебе постоянно слушал, и тоже говорил признаться скорее. -Сашенька, мы ж теперь в должниках у Алёши. Неспроста он нас именно сюда повел. Ох, Алёшка, хитрый лис прям. Устроил нам такое,- Оленев поднял голову, ухмыльнулся своим мыслям и начал целовать губы, шею, ключицы, грудь гардемарина, пока тот очаровательно открыл рот буквой «о» в немом стоне. А Корсак-то далеко не уходил, наблюдал немного, как дела у его друзей разворачиваются, но в моменты совсем уж интимные убегал подальше, не желая мешать долгожданному уединению. Дождавшись, пока друзья оденутся и соберутся, он вышел к ним из-за дерева с широченной улыбкой: -Смотрю, вы тут наконец-то разобрались, а то ходили ко мне по очереди душу изливать.- Корсак хитро и многозначительно смотрел на шею Белова в маленьких багряных пятнышках, отчего тот порозовел и потер ее тыльной стороной ладони,- Что ж, я рад, что все именно таким образом и решилось.