Кое-что о скуке

Джисон пялится на то, как смешанная с соком текила делает в пластиковом стакане короткие «туда-сюда» волны и вообще ничего не понимает. Не понимает, во-первых, потому, что текила с соком — далеко не первое, что вообще-то уже успело побывать в стаканчике, а во-вторых — довольно тяжело на чём-то сосредоточиться, когда по ушам бьёт с какой-то нечеловеческой силой. Покурить бы. Он не то чтобы прямо тухнет, конечно, но немного загибается. Не столько из-за текилы с соком, сколько от количества людей в непосредственной близости. Раз, два… десять?.. восемь.? девяносто один? С числами у Джисона в целом не особенно складывается обычно, а после полутора часов почти беспрерывного употребления неизвестно какого происхождения алкоголя — особенно. Вообще ему наверное следует перестать пялиться в одну точку, как законченный торчок, встать и хотя бы попытаться влиться в то, что Хёнджин называет социально активной жизнью, но Джисон путается в алгоритме действий, не успевая мысленно дойти не то что до этапа с «социально активная», а даже до вставания, так что остаётся сидеть. Кресло мягкое и молчаливое — красота, для счастья больше ничего не надо. На самом деле всё, что действительно в жизни ценно — опыт, и потому Джисон не то чтобы жалеет, что притащился сюда в один из двух своих «кровать-аниме-доставка еды-не трогайте меня на лбу красным маркером» дней, потому что всё, что ни делается — всё к лучшему. Точнее, так он думал где-то пять текила-сок стаканчиков назад. Сейчас же он не просто жалеет — он страдает. Потому что когда любое действие, предполагающее контакт с другими людьми, требует усилий почти нечеловеческих, явиться к Хёнджину домой — уже подвиг. А явиться к Хёнджину домой на день рождения — то, что обычно имеют в виду, говоря о Геракле. Так что Джисон сидит в кресле и пялится на позитивно настроенных людей, ощущая себя пьяным и физически неполноценным, и социальная жизнь находит его примерно за секунду до опустошения неизвестно какого по счёту стаканчика совершенно самостоятельно, не интересуясь при этом у Джисона, готов ли он к ней морально: — Вечерочка. «Вечерочек» застигает врасплох настолько, что Джисон едва справляется с желанием блевануть на новую знакомую. «Знакомая», очевидно, слово довольно громкое, но для тех, кто посреди одной из самых шумных вечеринок семестра провёл в одиночестве полтора часа, подошедшая к креслу девушка вполне может считаться чуть ли не будущей женой. Для всех, кто не Джисон, разумеется. После вечерочка следует довольно длинная пауза, вполне логичная для только что влившего в себя в общей сложности примерно полбутылки крепкого алкоголя, и Джисон использует её, чтобы вспомнить, как правильно вращать языком в целях не только потребительских. Девушка терпеливо ждёт и улыбается как-то чересчур радушно. — Привет, — говорить оказывается куда проще, чем казалось Джисону до этого момента. — Извини, что спрашиваю, — девушка явно смутилась бы, будь она менее пьяной — лицо её выглядит склонным к избеганию неприятных ситуаций. — Но ты такой симпатичный, что я никак не могу удержаться. Джисон поднимает брови, но не реагирует, ожидая, собственно, вопроса. Комплимент проскальзывает мимо, возможно благодаря текиле, может быть потому, что Джисону девушка не особенно нравится. Вопроса почему-то не следует, и между ними повисает неловкое пьяное молчание. Джисон вновь делает над собой усилие и выдавливает что-то, отдалённо напоминающее «ну и?». Девушка тушуется: — Ну и ты не хочешь потанцевать немного? Джисона, уставшего от жужжания в районе ушей, немедленно тянет на издевательства: — С кем? Он наблюдает, как чужое лицо делается из смущённого не то раздражённым, не то обиженным, и старается не прыснуть в стакан, ожидая ответа — логичного либо завершения, либо продолжения неловкого диалога. Которого почему-то так и не дожидается. По крайней мере от девушки. — Со мной. Достаточно наверное важным для Джисона кажется факт, что женский голос от мужского отличить в большинстве случаев довольно просто, так что то, что собеседница внезапно заговорила полубасом, кажется ему интересным достаточно, чтобы поднять голову вверх. В первые две секунды перед глазами комната кружится, причём в каком-то сатанинском темпе, а в третью он встречается ими с кем-то, кто не девушка. Не девушка смотрит на него наглыми раскосыми глазами и явно ожидает реакции. Первым Джисону в голову приходит мысль о явном переизбытке количества интересующихся им людей, затем, после короткой молчаливой паузы в мозге — «вот это бёдра», и вслух он оглашает почему-то только последнее. Девушка, открывшая было рот с явной целью спросить, какого хрена, немедленно затыкается. Не девушка поднимает брови и демонстрирует явное желание Джисона-таки достать: — Я боксёр. И в спортзал хожу. — Оно и видно. Джисон решает придерживаться тактики озвучивания всего, что первым приходит в голову, потому что обычно спустя пару минут такой беседы людей вокруг него не остаётся в принципе вообще. Не девушка же решает, очевидно, перейти в наступление: — Нравится что ли? Джисон от неожиданности кашляет (дольше, чем было бы вежливо) и почему-то трезвеет, а не девушка стоит прямо перед креслом и молчит, явно даже не думая стесняться. Вопрос кажется Джисону почти таким же идиотским, как в целом сама ситуация, так что он решает задвинуть оборонительную тактику в задницу (тем более честно признаваться вслух, что да, нравится, он даже пьяным не собирается) и перейти в наступление: — А ты педик что ли? Вместо ожидаемых Джисоном смущенных опровержений и итоговой попятной собеседник только шире улыбается и, кажется, придвигается к креслу ближе: — А ты? Джисон на всякий случай подаётся назад, стойко ощущая себя то ли жертвой, то ли просто идиотом: — Я — нет. — Тогда и я нет, — незнакомец, вопреки собственным словам, подбирается к креслу почти вплотную, так близко, что Джисон спрятанным в спортивные штаны коленом ощущает плотную джинсу. В ушатанную текилой голову приходит неожиданно идея развить ещё немного идиотский диалог и выяснить, что конкретно надо тому, кто отрезал путь из кресла к отступлению. Информация эта, естественно, не несёт в себе никакой практической полезности и, очевидно, если говорить проще, не сдалась ему совершенно, но что-то есть такое — то ли в алкоголе, то ли в чужих бёдрах, то ли в очень бессовестном выражении лица, — что заставляет Джисона налепить поверх гримасы ужаса улыбку, вызывающую у людей обычно не то жалость, не то отвращение, и поднять брови ко лбу: — А если я да? — Тогда я тоже да. Ответ его не удивляет совершенно — Джисон хоть и пьяный, но не дурак, — и на этом беседу можно было бы закончить. Можно было бы, да. Он вновь пялится в стакан — пустой. Момент, в который явно настроенный на развитие диалога чужак успевает протянуть руку, чтобы его стакан (тоже пластиковый, но не такой, как у Джисона — прозрачный) оказался прямо перед лицом, он каким-то образом пропускает, наслаждаясь только завершающей репликой — Хочешь? На стакан Джисон смотрит с подозрением, потому что выглядит он… ну… подозрительно? Не стакан, скорее (и даже на удивление не его содержимое), а владелец. Выбор у него, впрочем, небольшой: своё он выпил, и ни сил, ни возможности встать, чтобы налить самостоятельно, нет и не предвидится. Чужая рука маняще двигается из стороны в сторону. Джисон сдаётся ситуации. — Как тебя зовут? — он послушно принимает стакан и вновь случайно соскальзывает взглядом вниз: на бёдра в тесных джинсах, на заправленную футболку чуть больше положенного и как-то особенно притягательно блестящую бляшку ремня. — Ли Минхо, — больше не незнакомец наблюдает, как Джисон уничтожает спиртное. — И ты палишься. — Ну ты бы явно тут не стоял, не ожидай от меня чего-то в таком роде, — стакан опустошается за два глотка и в горле горько. — Я тебе нравлюсь, получается. — У тебя такое симпатично-покинутое лицо и одинокие грязные треники, — Минхо касается его бедра коленкой, и Джисон даже не пытается оспорить чужую правоту — треники вправду грязные. — Я не мог пройти мимо. — У тебя фетиш на отсутствие желания общаться? Джисон вообще-то подвирает, потому что общаться с Минхо хочется. И с каждым выпитым стаканом просто общаться хочется всё меньше и меньше. Минхо улыбается как-то явно зная, что у Джисона на уме: — Уйду, если скажешь. Там куча бухих девчонок, которым я нравлюсь. Джисону не нравится ни злость, внезапно настигнувшая его вместе с осознанием возможности такого исхода, ни то, что права написать у Минхо на лбу красным маркером «моё» у него нет и не будет. Точно так же, как не нравится само наличие такого желания. Он пытается забить на Минхо болт и послать его к чёртовой матери, но получается только опасливо щупать почву: — Так ты любишь девчонок? — А ты? — Минхо щурится и улыбается почти кокетливо. А может ты перестанешь играть в «горячую картошку»? — Не знаю, — Джисон сам не замечает, как коленка легко касается чужого тела, совершенно не контролируя ни действия, ни мысли. — Если сформулировать вопрос так — да, нравятся. Мне нравится запах, маленькая грудь, хрупкость, всё такое… женское. — А если вопрос будет построен иначе? — Минхо говорит тихо, но Джисон почему-то слышит его отлично, несмотря даже на колотящие по ушам басы и бесконечные чужие крики-стоны-разговоры. Джисон вообще терпеть не любит идиотские кошки-мышки с подкатами, когда перед сексом приходится потратить время на разговор и то, чтобы получше узнать того, кто исчезнет из жизни навсегда сразу после оргазма, но с Минхо говорить интересно. Джисону кажется, что виновата текила с соком. Он вновь смотрит на пустой стакан, прежде, чем непонимающе шевельнуть бровями: — Как именно? Минхо не отвечает, как-то то ли задумчиво, то ли устало склонивший голову к плечу и наблюдающий за Джисоном сверху вниз, явно о чём-то размышляющий. Джисон успевает подумать, что ему-то вообще по барабану, а потом Минхо протягивает ему на удивление крохотную ладонь: — Идём-ка. Вставать с кресла — идея не особенно удачная хотя бы потому, что у Джисона вообще понятие движения как-то растянулось, и то, что у других получается без весомых потерь, ему, едва соображающему, что вообще к чему, удается с трудом огромным. Так что принимать приглашение он не спешит, предпочитая оставаться «вне» ситуации так долго, как это вообще возможно: — Куда? — В вытрезвитель, — собеседник фыркает на этот раз откровенно издевательски. — Буду делать из тебя человека, способного на интимную жизнь. — Я блевать не собираюсь, — Джисон уточняет, потому что это наверное важно. — Я и не предлагал, — Минхо хватает его за руку и тянет на себя со всей я-боксёр-хожу-в-спортзал силой. — Целоваться потом мерзко. У меня другой метод. У Хёнджина лёд есть? — Наверное, — Джисон кивает куда-то, где теоретически по его мнению может располагаться кухня. — Ну… в морозилке. Потом всё как-то скомкано. Он помнит кухню, помнит, как вокруг сновали люди, помнит, как чуть не врезался в очень увлечённую поцелуями парочку, и вроде бы помнит даже грязное пятно на столе. Помнит, как Минхо вливал в него стакан за стаканом минералку и боролся за право провести мокрым ледяным кубиком по лбу у кромки волос. Помнит, как сопротивлялся, потом помнит улыбку на красивом лице и, наконец, помнит, как кубик внезапно очутился у подбородка, как скользнул по скуле и ниже, как прошёлся по губам, туда-сюда, из стороны в сторону. Джисон помнит даже, и это скорее со стыдом, как накрыл чужое запястье ладонью, как тянул вниз, шёпотом умоляя коснуться шеи и ключиц. И как на них пялились. Минхо не выдерживает, оставляет минералку на столе, закрытую, но в холодильник так и не убранную, и тянет Джисона за собой. Тот по пути просится в туалет и трезвеет там же, но не настолько, чтобы послать Минхо к чёртовой матери. У Хёнджина полно комнат, должна найтись одна свободная. Наверняка. На таких вечеринках всегда есть свободные комнаты. Он думает, каков Минхо на ощупь, пока споласкивает руки. Вода холодная, но не отрезвляющая. Такая, скорее, что напоминает о коротком ледяном развлечении на кухне. Джисон розовеет, думая, как на него будут смотреть завтра, а потом Минхо коротко стучится, напоминая о себе, и мысли эти как-то мгновенно ретируются. — Две спальни заняты, — он поправляет волосы, явно пытаясь выглядеть стесняющимся, но Джисон не идиот, а ещё глаза у него такие, что пытайся не пытайся — выдают с головой. — Зато третья свободна. Джисон пытается понять, в какой момент решил для себя окончательно, что подписаться на интимную связь с каким-то-знакомым-Хёнджина в одной из его же спален — суперская идея, но Минхо своей маленькой ладошкой скользит по предплечью и доходит до кусочка голой кожи. Ладошка холодная, Джисон горячий, ситуация безвыходная. — На втором этаже, да? — говорится теперь свободнее, чем до полутора литров минералки внутрь, и это значительно упрощает общение. — Могут занять. — Тогда мы тормозим, как идиоты, — Минхо поднимает брови, глазами указывая вверх, туда, где комната всё ещё свободна. Джисон кивает, соглашаясь, и первым делает шаг к лестнице. Спальня гостевая, и это определённо заставляет Джисона выдохнуть с облегчением: трахаться в комнате друга детства — отстой, даже если это самый лучший секс в его жизни. Замка на двери нет, но Минхо как-то хитро придвигает к ней стул, так, что любой, кто попытается перехватить сладкую возможность уединения, отхватит только шиш. Джисон, ничем не занятый, смотрит на его бёдра. Минхо выпрямляется, закончивший систему охраны — на удивление надёжной, — и Джисон ощущается себя внезапно и смущённым, и ещё более заинтересованным в том, чтобы смущение исчезло совсем. Минхо, явно привыкший рулить всем, что происходит вокруг, улыбается уголком рта: — Ты разрешишь мне поцелуй, если я попытаюсь? — Нет, я просто так сюда пришёл с тобой и без алкоголя, — Джисону нравится устраивать цирк. — Я же идиот. А потом они целуются. Мокро, глубоко и жадно — так, что Джисону кажется, что Минхо ждал не двадцать минут, а минимум несколько месяцев. В кино и видео-уроках такой поцелуй назвали бы не то французским, не то просто каким-то извращённо подводящим к сексу, но Джисона заводит и, судя по тому, как близко к нему Минхо, по тому, как рвано он дышит в редкие «мне нужен воздух» секунды отдыха — его заводит тоже. Джисон понятия не имеет, как человек может быть одновременно в двух местах сразу, но тягучий шёпот у уха раздается почти одновременно с их бесконечно пошлым поцелуем: — Насколько сильно твоя шея восприимчива к прикосновениям? Ответить, не отрываясь от Минхо, сложно, но Джисон кое-как справляется, едва по-вороньи не цепляя зубами крошечную блестящую сережку, прицепленную к мочке: — Ты всегда можешь узнать самостоятельно. На мгновение он жалеет о сказанном, потому что поцелуй — ожидаемо, — немедленно рвётся. Сожаление, впрочем, длится меньше мгновения, потому что Минхо очень быстро оказывается и губами, и зубами чуть ниже подбородка, и это очень хорошо. Джисон совершенно сознательно идёт на багровую к завтрашнему дню шею и водолазку с высоким горлом ещё неделю после, потому что Минхо, по-кошачьи орудующий то языком, то зубами, то всеми ими одновременно, совершенно ангельски прекрасен. Потом он лезет своими маленькими аккуратными ладошками Джисону под толстовку, и от того, насколько они холодны, по телу рассыпаются крохотные быстрые мурашки. Джисон позволяет раздеть себя по пояс. А потом, тогда, когда Минхо не спеша подталкивает его на кровати, параллельно поцелуями опускаясь ниже и ниже — не только по пояс. Губы Минхо на коже — вау. Джисон всё ещё пьян, и потому каждое касание вдвое острее, и потому всё, что Минхо делает: скользит языком по внутренней стороне бедра, собирает губами крошечные капельки пота, пальцами бегает туда-сюда от пупка и ниже — сводит Джисона с ума даже не фигурально, а совершенно по-человечески. Минхо хочется. Хочется всего: и пухлые, алеющие от возбуждения и контакта с чужим телом губы, и рот, внутри наверняка горячий, влажный язык, тесную глотку, подтянутый спрятанный майкой живот, крепкие руки, аккуратную задницу и широкие бёдра, такие, что Джисон, не успевший ещё облапать как следует, нутром чует, какие они на ощупь. Мягкие, упругие, податливые — такие же, какой сам Минхо перед ним, языком пытающийся заставить умолять о пощаде. Прелюдия заканчивается тогда же, когда Джисон тихо просит позаботиться о своём возбуждении. Минхо, бессовестный, сам же его заведший, перед тем, как коснуться наконец губами паха, улыбается ими так, что Джисон едва не насаживает его этой улыбкой на себя насильно. Красивый до невозможности. Так, что губы сводит. Красивый настолько, что Джисон стонет послушно, пока член обнимает влажно чужой горячий рот, но глаз оторвать не может. Он кончит скорее, чем мог бы, не от того, насколько хорош Минхо в ласках, а от того, насколько он хорош в целом. Насколько опасно смотреть на него такого, готового терпеть любые неудобства ради чужого удовольствия. Джисон опирается на одну воткнутую в матрас руку, другой зарывается в мягкие спутанные волосы. Не ради чужого — ради его удовольствия. Минхо скользит то языком, то губами, то снова языком, позволяет пройти в глотку — тугую и теплую, — почти не давясь. Джисон смотрит, как во время коротких перерывов по подбородку стекают дорожки слюны, и пытается выдержать ещё немного только ради того, чтобы продлить удовольствие. Взять всё, что Минхо может дать ему. Движения ровные, почти идеальные, только чувствуется отсутствие опыта. Несильно, но Джисону сосали и лучше — естественно, — только дело не в технике. Дело в самом Минхо, в том, насколько сильно Джисон хочет спустить ему на лицо и позволить оседлать себя, а потом, после того, как оба кончат, выпрашивать его номер. Он полагает, что получит то, что хочет, потому что член снова в чужой глотке, и Минхо помогает себе рукой, и не отстраняется, когда Джисон предупреждает, что вот-вот. Сперма заливает лицо и немного внутри. Минхо сглатывает и облизывается, как извращённый котёнок. — Разрешишь мне быть снизу? — так и оставаясь на коленях, он трётся щекой о голую кожу на внутренней стороне бедра, и на этот раз Джисон пытается не проводить параллелей. — Сможешь лапать меня столько, сколько захочешь. Джисону девятнадцать, так что он уже снова почти в полной готовности — спасибо виду, — и в том, что Минхо хочет его так, как хочет, нет совершенно никакой проблемы, так что он молча кивает, думая о том, как сладко будет позже сцеловывать с чужой кожи капельки пота. Минхо поднимается и стягивает футболку через голову — обнажает спортивное, не очень сухое тело. Джисону нравится такое. Нравится, когда человек не выглядит, как лего. — Хочешь сказать, ты настроен прям потрахаться? — мысль, внезапно пришедшая в не очень трезвую, но тем менее способную ещё соображать голову, заставляет Джисона затормозить с изучением чужого — горячего — тела и неловко свести брови. — А как же… типа… — Ну вот, а говорил, девчонки нравятся, — его собеседник щурится то ли шутливо, то ли издевательски. — Те, кому нравятся девчонки, с такими вещами не знакомы. — А я не говорил, что только девчонок трахаю, — Джисону обвинения не нравятся. Минхо склоняет голову к левому плечу и как-то почти нагло улыбается, смиренно поднимая ладони: — Не говорил. — Ну и? — руки сами тянутся к его ремню, и Джисон понятия не имеет, как бороться с желанием раздеть кого-то догола во время незаконченной беседы. — Мне бы не хотелось вдаваться в подробности, — Минхо делает шаг к нему, оказывается почти вплотную, и теперь ремень совсем не вызывает затруднений. — Но я давно знаю Хёнджина. И у него горячие друзья. Джисон целует его чуть выше ремня и давит голодный стон. Секунды исчезают в ощущениях, так что он — к собственному разочарованию — упускает ту конкретную, в которую Минхо действительно впихивает его в диван и садится красивой задницей на голые бёдра и кое-что ещё. Кое-что, принявшее полную боевую готовность ещё во время кусачих поцелуев, скрывавших невыносимо долгое избавление от одежды. Минхо ёрзает, и Джисон охает. Голой коже с одной стороны прохладно, с другой — тело горячее настолько, что кажется, что оба они варятся в адском котле. Хотя в их случае, скорее, Райском, если уж на то пошло. Джисон отвлекает себя мыслями о Рае, потому что Минхо двигается бёдрами вперёд-назад, явно вроде и изнывая и нетерпения, но откровенно не собираясь первым проявлять инициативу. Джисон решает, что, раз уж трахать будет он, атмосферу тоже нужно задать самостоятельно: — Если не сделаешь что-нибудь с моим членом прямо сейчас, я привяжу тебя штанами к кровати и трахну так, что ты дышать не сможешь.И пока что это угроза, а не обещание. Минхо издевательски улыбается, но Джисон замечает, что уши у него покраснели. Интересно, какие странные вещи могут возбуждать и так возбуждённых людей. Со стороны их диалоги наверняка являют собой прекрасную иллюстрацию выражению «испанский стыд». А дальше начинается сказка. Минхо поднимает бёдра, не отрывая от Джисона издевательски внимательных глаз, и, одной рукой упираясь в сбитое покрывало, обхватывает ладонью твёрдый член. Джисон выдыхает, чтобы не застонать от облегчения, и ловит себя на том, что взглядом впился в Минхо как пиявка, нетерпеливо и жадно ловя чужие движения. Восхитительно. Он всё же стонет, не удержавшись, когда Минхо, помогая себе рукой, действительно седлает его. Потому что это вау. Это непередаваемо клёво. Минхо хоть и растянутый — подготовился, зараза, и мысль об этом кажется невыразимо горячей, — но внутри всё равно узкий. Он садится медленно, чуть жмурится от боли и кусает губы, всё так же не сводя с Джисона мутных глаз. Господи. Джисон помогает ему руками, как может. Хватает за талию, мнёт упругую, влажную от пота кожу на боках, параллельно пытаясь не дать Минхо упасть на член с размаху. Тот то стонет, то хнычет, то шипит, то ругается сквозь сжатые зубы, и Джисон готов кончить вот-прям-сию-секунду только от этих звуков. Минхо начинает двигаться без предупреждения, и эффект неожиданности оказывает на Джисона на удивление яркое впечатление. Он сжимает чужое тело так крепко, что подушечки, соскальзывая, оставляют широкие белые пятна, и впервые позволяет себе сорваться, застонать в голос, наслаждаясь тем, как Минхо хорош. Потому что он, блять, хорош. Стонет, выгибается, опираясь руками то в несчастное покрывало, то в Джисона, сам тазом двигает, явно наслаждаясь позицией рулевого. Джисон вообще-то хочет снять его с себя и втрахивать в матрас, пока член не отвалится, но терпит искренне стоически, позволяя Минхо над собой издеваться. Хочется быстрее. Хочется снять его с члена и засадить по новой, в таком темпе, чтобы кровать не то что скрипела — орала от боли. — Нравится? — Минхо выдыхает, смотрит на Джисона полузакрытыми от удовольствия глазами, потный, красный и охеренно сексуальный. Господи, конечно нравится. Джисон только кивает в ответ, залипший на чужое тело, не в силах выдавить из себя даже жалкое «да», и, в знак своей полной в этом уверенности, ладонями массирует чужие бёдра. Минхо, очевидно сочтя это за согласие, довольно улыбается и боже облизывается, не переставая двигаться и не отрывая от Джисона мутного взгляда. Джисон не выдерживает. — Слезай, — он почти стонет, вновь сжимая влажные от пота, скользящие в пальцах бока. — Не могу больше. Терпения не хватит. Минхо смотрит на него сначала непонимающе, сведя к переносице тёмные брови, а потом внезапно улыбается, и улыбка эта заставляет Джисона потерпеть полное поражение в войне за моральное превосходство. — Хочешь меня трахнуть? — Минхо, будто издеваясь (наверняка издеваясь) резко опускается вниз, и Джисон едва сдерживается, чтобы не взвыть белугой от удовольствия. — Это надо заслужить, милый. — Сначала дай мне кончить, а потом проси что угодно, — Джисон ловит себя на мысли, что прямо сейчас готов на убийство, был бы пистолет. — Попроси меня. Минхо резко замирает и смеётся кошачьими глазами. Джисон его ненавидит больше, чем кого бы то ни было, но, давно понявший, кто здесь главный, отводит взгляд и выдыхает тихое «пожалуйста». И — Господи — оно того стоило. Минхо стонет под ним, выгибает спину и умоляет не останавливаться, руками вцепившийся в его плечи. Останавливаться и так никто не собирается, потому что Джисону, видит Бог, в жизни не было так хорошо, так, что хочется орать от наслаждения, но Минхо лучше него знает, насколько сильно возбуждают умоляющие стоны, впившиеся в плечи до расцветающих цветными синяками пальцы, пачкающий живот член и красное от наслаждения лицо. Джисон, не выдерживает (как тут выдержать), кончает первым, пачкает Минхо спермой, не спрашивая разрешения и быстро додрачивает ему ладонью, размазывая по головке и стволу влажную густую смазку. Минхо стонет, стонет так громко, что, не будь Джисону насрать, он испугался бы ненужных свидетелей, и кончает тоже, пачкая, наверняка в отместку, чужую грудь. Потом они лежат, потные и грязные, и Минхо стянутой с тумбочки ручкой пишет свой номер Джисону на руке. А Джисон в кошачьи глаза, в сильные руки, в красивые губы и стоны на весь дом втюривается по уши.