отчаяние

спешный бег уставших ног по темной дорожке, такой же мрачной, как и мысли в голове, пожирающие с каждой секундой все больше и больше, отгрызая куски плоти, проглатывая их залпом. курсед оглядывается за спину. боится. за ним никого нет, он убежал уже достаточно далеко. далеко, чтобы наконец потеряться в этой тьме, забыться, заблудиться где-то, лишь бы не нашли. лишь бы снова не попадаться на обманчивые зелено-карие глаза. с дрожью в усталых дрожащих суставов ног от длительного бега, юноша оседает на ближайшую лавку аллеи, зарываясь длинными пальцами в отросшие, выцветшие от былого красного, волосы, сильно сжимает у корней, раздирая ногтями кожу головы. нет-нет-нет. это все сон. не могло этого произойти. не правда все это. ежится от подувшего ноябрьского ветра. зима близится, на земле всюду остатки растаявшего снега, а температура на улице с каждым днем близится к нулю. курсед в одном лишь плюшевом худи, сгибается пополам, поднимая ноги и прижимая их к груди, руками обвивает колени, пытаясь согреться. но что снаружи, что в душе - колкий холод, скручивающий органы. ты спросишь: «что же произошло?» отчего или от кого юноша так спешно бежал, спотыкаясь на ходу, забредая, куда глаза глядят, пока уставшие ноги не привели его в соседний район. говорить об этом, если честно, совершенно не хочется. но ты не уймешься, пока не узнаешь, с любопытством будешь ожидать, и я расскажу. загляни в эти карие мутные глаза, все еще стеклянные, полные слез, посмотри, как он закусывает губу, пытаясь, но не сдерживается и, вскидывая голову к черному небу, срывается на громкий безнадежный крик, похожий на вой дикого зверя. но лишь тишина его окутывает со всех сторон, только тихий шепот и легкий свист ветра иногда нагло перебивает. руки безудержно трясутся. буквально двадцать минут назад он выбегал из их общей с акумой квартиры, постоянно оглядываясь, хоть за ним никто и не следовал. сейчас же он прокручивал в своей голове воспоминания о том, как акума нагло сжимал его руки, как беспощадно вдалбливался в тощий зад, раздирая ногтями кожу на боках до крови. целовал грубо, толкался языком в сопротивляющиеся губы, пытаясь ворваться в чужой рот. — да, ты, тварь, перестань сопротивляться, — юноша хмурится, сжимая тощие кисти курседа над головой, ноги сжимающиеся шире раздвигает, потому что неудобно. а когда же парень под ним перестает ерзать, обреченно отдаваясь насильнику, акума с победной ухмылкой перекладывает кисти на тощий зад, грубо насаживая на свою плоть. внутри узко и в какой-то мере неприятно, но харчок прямо к промежности все исправляет, уменьшая трение. курсед сдается. утыкается лицом в подушку, впитывающую его горькие слезы. отчаяние наваливается на плечи тяжелым грузом, да так, что кости с хрустом прогибаются от боли, как и поясница, на которую надавливают с силой. никогда бы он не поверил, что акума способен на подобное. никогда не думал даже, что этот хрупкий на вид, но острый на язык юноша, чьи мягкие волосы хотелось трепетно сжимать, а белесой кожи лишь ласково касаться, сорвется и так унизит. все ведь начиналось с простой игры слов, кто кого трахнет, а вылилось в совсем не безобидную шутку. видимо курсед слишком плохо знал того, в кого так отчаянно влюбился. ты скажешь, что акума на такое вряд ли способен, что все это пиздеж. но нет. к сожалению, именно у этой истории такой расклад. темноволосый парень на самом деле не тот милый парнишка со смазливым лицом из эдитов в тик токе. нет. это видно даже в моментах очередной катки, стоит его команде начать проигрывать, словарный запас не скупится на оскорбления. его хмурое отношение к жизни, похабность в действиях и словах, когда очередная маска на лице трескается, показывая истинную сущность. разговоры на ночных трансляциях иногда заходят не туда, и тогда ты уже видишь, настоящее мнение, а не подыгранное под чье-либо. все эти шуточки и искажение голоса, податливость, лишь образ. образ для аудитории. ведь он не слащавый парнишка из сборника яойных манхв. он человек не простой и характер у него тяжелый, хоть мы с тобой и не можем этого точно знать. но курсед даже этого не замечал. острый на язык сам, они часто впадали в язвительные перепалки, но юноша глаза на это закрывал, скидывая все на очередные рофлы. хоть сердце и отдавалось каждый раз болью при неприятно режущем слове, курсед все проглатывал в себе. прятал поглубже, стараясь не возвращаться к теме симпатии. его порывы тактильности, любвеобильности к сожителю он пытался уничтожить в своей грудной клетке. акума определенно не тот человек, что ему нужен, не тот, кто спасет от тягостных мыслей, скажет лишь: заебал ныть, мне самому хуево. он не станет поддерживать, будет лишь в своей комнате сидеть, утопая в собственных мыслях и проблемах, не обращая особого внимания на сожителя, окружающего его сокровенной заботой. он и не вдупляет особо. не обращает внимание на растраты курседа на еду и бесполезные или дорогие подарки, все равно подобранные с любовью; щедро отданные шмотки, валяющиеся в шкафу. все это показатель его немой любви, ведь сам юноша готов отдать последнее тому, кому ровным счетом похуй. акума на своих проблемах исключительно помешан. и ведь курсед не ошибся, когда очередной раз сталкиваясь с холодным взглядом каре-зеленых глаз, ловил себя на мысли, что акума ему не пара. они* не пара. они вообще никто друг другу. даже друзьями сложно назвать, когда один убивается из-за распирающих чувств, а второй этого даже не замечает. сколько бы раз парень не говорил себе о том, что стоит это прекращать, сколько бы не пытался уничтожить чувства где-то глубоко в груди, отрицая свою симпатию, при одном лишь взгляде на темноволосого юношу все чувства разом возвращались, ударяя молотком по голове. но он собрался с силами однажды, приблизился, завел в мягкий поцелуй, сминая желанные губы своими. наткнулся на охотный ответ. акума ведь с интересом отвечал, выцеловывая губы в ответ, покусывал, зарываясь ладонью в отросшие волосы. но когда они отмыкают друг от друга, между ними растягивается тонкая ниточка слюны. и обрывается. обрывается так же, как и все надежды курседа на взаимность. — ты, я не знаю, как правильно это называется, как выразиться..— кареглазый делает небольшую паузу, заламывая пальцы на руках. смотрит в пол, но только не на лицо напротив. — ну, типа, ты мне нравишься, кажется. и не как друг. — тяжелый, рваный выдох заканчивает этот тупой монолог. — прикольно, — акума усмехается, уводя взгляд в телефон. как опыт попробовать стоило, не больше. неловкость лишь чувствует, да и только. — ну, типа, сочувствую, бро, — губы утирает от чужой слюны, поднимается с кровати и уходит в свою комнату, оставляя сожителя на растерзание звериным мыслям в голове, жаждущим крови и плоти. «прикольно» эхом тогда раздавалось в ушах в тишине, разрезающей мозги в кашу. а сердце свинцом обливается, сжимается, сокращаясь в сосудах. вот бы оно остановилось. но ты все еще здесь по причине узнать, как же все дошло до изнасилования. честно, даже мне трудно ответить на это. залезть в голову, порыться хорошенько там, выискивая в подкорках сознания и пытаясь найти истинную причину содеянного. возможно, акума и сам не знает, почему воспользовался другом(?), стоило тому отшутиться как-то не так. просто желание появилось, просто настроение плохое было, когда они начали язвительно травить друг друга шутками. и пусть курсед на седьмом небе от счастья был, когда акума сам поцеловал его, грубо прижимая к стене. юноша даже разомлел, охотно отвечая и поддаваясь чужим рукам. — с-стой, — курсед укладывает ладонь на чужие губы, сам отворачивается, смотря в пол. он был ласково уложен на кровати, а старший уже устроился между его ног. — я пока не готов, сереж, не надо. — кареглазый придерживает чужую ладонь, умостившуюся на его паху. неимоверно хотелось самому, но чувствует он, что совсем не готов, морально даже. все это слишком резко и неожиданно. — не ломайся, я хочу попробовать, — акума грубыми короткими пальцами касается впалого живота и торчащих ребер. тот возбужденный дрожит весь под ним, сжимая ноги и не позволяя стянуть штаны. краснеет и мечется, не знает, что же ему отвечать. — а я не хочу, — все же решается курсед и пятится на постели назад, упираясь локтями в постель, смотрит снизу вверх на похабное поведение сожителя, которой и глазом не повел, лишь усмехнулся. — давай прекратим, лучше скажи, что все это было ошибкой и вся это хуйня, — он поднимается, отмахивается, натягивая на оголенное тело футболку. это давит на него, заставляя поджать челюсть до боли в скулах. — да блять, ну го, я заебался дрочить, — акума хватает парня за руку, а курсед все пытается навешать собственноручно себе лапшу на уши, пытаясь услышать хоть нотки истинного влюбленного желания парня, интереса хотя бы не в процессе, а в теле его, на вкус, на вид. — ты же сам вроде хотел, нет? ты должен наоборот же радоваться, что я трахнуть тебя хочу, — но в каре-зеленых глазах он встречается лишь с животным желанием. — нет, — юноша хмурится. над ним насмехаются. грубо и жестоко, высмеивая черствые чувства в груди, пытаясь воспользоваться ситуацией, — отпусти, — он дергает рукой, но ее не отпускают, тогда он уже начинает нервничать. и не зря. буквально в следующее мгновение оказывается опрокинутым на пол, а дальше, дальше мне даже рассказывать не хочется. разве тебе это приятно читать? почему ты все ещё здесь, друг мой? посмотри на этого одичавшего одинокого волка. посмотри, как в груди у него разрывается дыра, сколько боли он выносит в хрупком сердце. им воспользовались, ради интереса, ради шутки, из-за животного желания. и не абы кто, а тот, кого он любил, с каждым днем утопая в губящих чувствах все больше. никогда более он не позволит себе подобного. вернется домой, обязательно соберет все вещи и уедет далеко от этого мудака, лишь бы не смотреть в его глаза, не ощущать бледной кожей его холод к нему. это жестоко, это больно, это невыносимо. он так горячо любил, но остался разбит, убит изнутри. курсед вырвет свое сердце, выплюнет всю желчь этой жгучей ядом любви, но никогда больше не будет любить. не коснется больше мягких темных волос, не потянется очередной раз за объятиями, не коснется противных губ. он сломан изнутри, перебили ему все органы, пытаясь наиграться чувствами. курсед пожалел, что вообще когда-то познакомился с акумой, что когда-то предложил съехаться, что открылся парню, распял свою душу ему, курсед ненавидит себя за то, что признался в чувствах. что сломался под тяжестью чувств и выставил себя таким идиотом. он ненавидит себя за то, что не смог дать отпор, в итоге то сдался, подчинился, еще и глупо пытался навязать себе мысли о том, что ему это тоже нравится. только вот нихуя это ему не нравилось. это лишь убило его окончательно. тихо открывая дверь квартиры, курседа поглощает темнота. он ступает медленно и тихо, собираясь взять самые важные вещи и скорее покинуть квартиру. уехать как можно дальше, как можно быстрее, не оглядываясь назад. убежать, выбросить все чувства прочь, забыть о них, об акуме вовсе. ответный скрип кровати, юноша вылезает из своей комнаты и оглядывает продрогшего от холода парня. — сделать тебе чаю? — мягкий голос ложится ласково на уши, акума накидывает плед на острые плечи, чуть приобнимая и делясь своим теплом. ничего не изменилось, в его глазах как и прежде нет интереса и капли волнения, но это только больше разбивает курседа. курседа, который прижимается всем телом к возлюбленному, ведя в голове настоящую войну. любовь против разума. однажды он решится, соберет вещи и покинет это гиблое место, забудет о любви. но сейчас, пока акума манипулирует его состоянием, кареглазый останется. останется утопать в этих объятиях, лбом упираясь в плоскую грудь и собирая слезы. он ненавидит акуму или просто зол? он не любит или не хочет любить?