Упущенные возможности

«Он никогда не полюбит тебя так, как ты любишь его». Эта мысль преследовала Джимми чертову прорву лет, аж с подросткового возраста. Сначала — условной, неоформившейся идеей, ядовитым туманом, сгустившимся в черепной коробке. Чередой обрывочных эмоций, жестов, стремлений. Позже он собрал ее в слова. Ему было шестнадцать, когда он писал эту фразу на полях тетрадных листов. Возраст такой — девчонки пишут в тетрадках имена возлюбленных, обводят их сердечками, глупо думать, что мальчишки так уж сильно от них отличаются. Гомосексуальные мальчишки особенно, может быть. Джимми, как все парни его возраста, втихаря дул пиво с друзьями, увлекался спортом — или делал вид, что увлекается, а не пялится на задницы игроков. Учился с пятого на десятое, готовился к колледжу, мечтал собрать собственную рок-группу. Даже с девчонками встречался — Дженни, Энни, Дэни, они быстро сменяли друг друга, и он так же быстро начинал путать их имена. В школе слыл повесой и бабником. И вчерную сох по взрослому мужику. «Он никогда не полюбит тебя так, как ты любишь его». Спалился со своей ориентацией он после выпускного. Ему уже стукнуло восемнадцать, так что пиво в кои-то веки можно было дуть не настолько втихую. Ну он и набрался так, что домой его пришлось отвозить однокласснику, смазливому, но очкастому, и потому непопулярному парню по имени, кажется, Дэн. Или Сэм. У Джимми всегда была паршивая память на имена. Уже добравшись до дома, привалившись спиной к стене и наблюдая, как Сэм-Дэн жмет кнопку звонка, Джимми окончательно поплыл. Резко дернул парня на себя, ткнул губами в свои губы и поцеловал — сразу взасос. Дэн-Сэм, думается, обалдел тогда, но наверняка Джимми так никогда и не узнал — они с той ночи никогда больше не виделись. И надо же было так случиться, что дверь в тот день открыл именно он. Тот мужик, по которому Джимми сох больше года. Тот, который никогда не полюбит его так, как хочется. Джимми целовал одноклассника, не закрывая глаз, и дверь открылась, и он стоял на пороге, и они встретились глазами, и это было удушающе стыдно и просто прекрасно. Джимми смотрел, как медленно сжимает челюсти мужчина, которого он на самом деле хотел целовать, как его светлые глаза становятся почти прозрачными от ярости, и сгорал от отчаянного желания провалиться под землю. И просто — от желания. К его чести, тот-самый-мужчина не стал устраивать скандал и даже не врезал пьяному вусмерть Джимми. Он просто ушел обратно в дом, оставив дверь открытой. А когда Джимми наконец отцепился от одноклассника, помог ему добраться до кровати. Утром был обычный серьезный разговор — пестики, тычинки (в основном, конечно, тычинки), «ты хоть предохраняешься?», вред СПИДа и все такое. Джимми кивал и практически всей кожей чувствовал, как в комнате холодает. Как связь между ним и мужчиной-всей-его-жизни не истончается, но словно необратимо меняет свойства. «Он никогда не полюбит тебя так, как ты любишь его».

***

Конечно, он от него не отвернулся. Наоборот, Джимми жил с ним лет едва ли не до двадцати пяти, пока получал вышку и еще пару лет после, пока не нашел нормальную работу. О, это были блаженные годы. Позорно было признаваться в этом даже в самому себе, но Джимми поступил в колледж в родном городе только для того, чтобы никуда не уезжать. Чтобы остаться в этом доме, с этим человеком. Видеться, слышать его голос, дышать его запахом. Джимми запирался у себя в комнате и дрочил так, что иногда всерьез думал, что натрет мозоли на руке. Джимми думал о светлых глазах и черных, стриженых ежиком волосах. Он помнил, что если они отрастут длиннее, то начнут виться. Сжимая свой член в ладони, Джимми думал о том, какие на вкус губы у мужчины-его-мечты. Горячие или прохладные (горячие, наверняка горячие), соленые или пресные, и каково это — когда его щетина касается кожи. Джимми хватал себя за задницу — растягивать, не говоря уже об использовании всяких там фаллоимитаторов, было стыдно — и думал, что это чужие руки. Большие, сильные и наверняка тоже горячие. Надежные. Представлял его член в своей заднице, чего греха таить. Представлял, как он трахает его — быстро, и сильно, и рвано, и горячо, и лучше всего на свете. Джимми кончал в кулак, стонал сквозь сжатые губы: «Ленни», потому что «Леонард» стонать было чудовищно неудобно, а никак иначе он называть его не хотел. Или, по крайней мере, старался убедить себя, что не хочет. Каждый раз Джимми чувствовал себя последним мудаком — за то, что скрывает все это, и за то, что скрывает недостаточно хорошо, за то, что вообще испытывает все эти эмоции. Желания. Чувства. Но он убеждал себя, что это пройдет. Что это первая влюбленность, и со временем он перебесится и найдет себе кого-нибудь нормального, кого-нибудь, с кем он сам станет нормальным. Кого-нибудь, кто сможет полюбить его так, как мужчина любит мужчину — тычинки и тычинки, и предохраняться, и вред СПИДа, и все такое прочее.

***

Около двадцати пяти Джимми нашел работу и наконец съехал. Город не менял, только район и квартиру. Первые недели две-три после переезда ломало его по-страшному, хотелось плюнуть на все и вернуться, хотелось к любимому мужчине так, как наркоше хочется дури. Пару раз Джимми всерьез думал привязать себя к ножке стола, но все-таки обошлось без этого. Со временем дышать стало легче, удушающая пелена не спала, но как будто поредела. Джимми много работал, упахивался и падал дома без задних ног, сразу засыпал. А потом познакомился на работе со своим первым парнем. Высоким, светлоглазым, черноволосым и старше его лет на десять, но об этом Джимми старался не думать. Жизнь начала находить новую колею, взамен привычной старой. Под ребрами все еще саднило, и было очень сложно не стонать по-привычке «Ленни», когда он кончал, но все-таки... А потом тот-самый-мужчина позвонил ему и спросил, почему не навещает. Сказал, что соскучился, и что есть билеты на ближайшую игру, может, зайдешь? И Джимми сорвался. Все, что он так старательно забывал все эти месяцы, всколыхнулось в нем и выплеснулось наружу, он едва не разревелся позорно в трубку. Было стыдно, и хорошо, и жарко — до зуда в кончиках пальцев. Он приехал к своему старому дому тогда же в обед, не дождавшись даже окончания рабочего дня. И с тех пор приезжал по нескольку раз на неделе. Парень бросил его через три года, и, положа руку на сердце, Джимми был удивлен, что он продержался так долго. В конце концов, сложно быть бойфрендом человека, в жизни которого на первом месте другой мужчина. И всегда будет на первом месте. «Он никогда не полюбит тебя так, как ты любишь его». Тогда Джимми впервые сам себе ответил: «К черту». Он сам любил этого мужчину, и прятаться от этого чувства было бы трусостью, а трусом Джимми больше не был. Больным извращенцем, да. Но хотя бы не трусом.

***

Так и вышло, что к сорока трем годам у него так никого и не появилось. Были, конечно, отношения, парни-ровесники и мужчины постарше, но никто не задерживался дольше нескольких месяцев, и Джимми, к стыду своему, ни одного имени не мог вспомнить. Зато он часто приезжал к своему старому дому — посмотреть игру, или помочь чем по хозяйству, или просто посидеть вместе, выпить. Джимми рассказывал о своей жизни, опуская самые стыдные детали, и разглядывал лицо собеседника и его руки, сложенные в замок на столе. Замечал, как в волосах появляется первая седина, как истончается кожа рук, как морщинки собираются в сеточку в уголках глаз. Странным образом именно этого мужчину это ничуть не портило. Старость шла ему, как хорошему, выдержанному вину. Он носил ее, как королевскую мантию — казалось, что это он сам выбрал свой возраст, а не неумолимое время меняло его. Наверное, именно это в итоге и подвело Джимми. Подвело их всех. В сорок три года, оглядываясь назад, Джимми думал, что мог бы рассказать ему. О своей иссущающей, болезненной страсти. О том, что считает его красивым — таким красивым, что дыхание перехватывает. Что хочет всегда быть рядом. Хочет целовать его стареющие руки и уголки губ. Хочет, чтобы он полюбил его так же, как он, Джимми, любит. Они бы, конечно, разосрались по-страшному — ему было достаточно тяжело принять даже то, что Джимми гей, а тут такое. Но зато он знал бы правду. Знал бы, какой Джимми на самом деле — неправильный, извращенный, больной им от макушки до кончиков пальцев на ногах, до самого последнего нейрона. Джимми не знал, было бы так лучше или нет. В сорок три года, стоя на коленях прямо на голой земле, пачкая брюки травой и грязью, он понятия не имел, мог ли сделать что-то еще, чтобы все было лучше. Проще. Легче. В глубине души он чувствовал — легче уже никогда не будет. «Он никогда не полюбит тебя так, как ты любишь его» — эта мысль обвивалась вокруг его горла, душила его, выдавливая из глаз слезы. Джимми было сорок три года, он стоял на коленях возле могилы мужчины, которого любил, без шуток, всю свою жизнь. Джимми сам уже был здоровым мужиком, и, может быть, где-то в этом городе по нему тоже сох какой-нибудь мальчишка-подросток. А он сжимал в ладони букет цветов — непонятно, зачем притащил, он никогда не любил цветы, нафига мужику их дарить — и неуклюже давился слезами. О том, что не сделал и чего не сказал. О том, чего никогда больше не будет. О том, как глупо все вышло, до страшного глупо. О том, что «Он никогда не полюбит тебя...» «Он больше никогда не полюбит тебя». В конце концов Джимми разжал ладони, опуская букет у подножия могильной плиты, и поднялся с колен. Неловко отряхнул брюки и, наконец, сказал: — До встречи, отец. В конце концов, то, что он умер, не повод не навещать его. Как обычно. По нескольку раз на неделе.