Вдох

Больничный свет всегда как-то особенно режет глаза, лампы горят белым, холодно и обезличенно, вокруг белые же халаты и голубые больничные робы, холодные цвета, спокойные лица. Дэвид передернул плечами: никогда не любил больницы, всегда чувствуешь себя здесь либо совершенно чужим (джинсы и бледно-голубая рубашка вписываются неплохо, но вот красновато-коричневый свитер явно выбивается), либо, что еще хуже, абсолютно своим. И тогда на тебе тоже голубая больничная роба, и с твоим телом что-то не в порядке, и ты беспомощен это изменить. Беспомощность была его худшим кошмаром еще с самого детства, и за сорок с лишним лет это не изменилось. Сегодня беспомощность ощущалась особенно остро, и свет больничных ламп еще сильнее резал глаза. Дэвид остановился перед дверью палаты, неловко застыл, переступил с ноги на ногу — мялся, как школьник на первом свидании. Злился на себя, но ноги словно одеревенели и отказывались двигаться с места, а сердце застряло где-то в подреберье и билось неровно и быстро. «Врач сказал, что все в порядке», — говорил себе мысленно Дэвид. «Операция прошла успешно», — думал. Пытался успокоиться, вдыхал и выдыхал, но дыхательная гимнастика ни черта не работала. «Это моя вина? Конечно, это моя вина», — билось в голове почти против воли. Прошло несколько месяцев с их... последней встречи, но он все равно считал это дурацкое ДТП своей виной. — Господи, как же я посмотрю ему в глаза... — пробормотал Дэвид себе под нос и, наконец, толкнул дверь. На Марти была голубая больничная роба, и кожа у него казалась такой бледной, что почти терялась на белых простынях. Даже волосы — рыжие, растрепанные, заметно отросшие за эти несколько месяцев — как будто потускнели. И он похудел. Может, конечно, воображение играло с Дэвидом дурную шутку: родители всегда же считают, что дети без них стремительно худеют... В горле неожиданно остро запершило, и Дэвид прокашлялся. Бледно-рыжие, выцветшие ресницы дрогнули, Марти приоткрыл глаза и скривился от яркого света, а после сказал: — Привет. Голос был хриплый и ниже, чем Дэвид его помнил. — Привет, — сказал Дэвид и сделал шаг вперед. А потом остановился, не зная, стоит ли подойти и сесть рядом с кроватью, и чувствуя себя окончательным идиотом. Марти нервно дернул руками, завертел головой, разглядывая палату. Заговорил, не встречаясь с Дэвидом глазами: — Я сказал им... — ...что у тебя нет родных, знаю, — отозвался Дэвид, делая еще шаг вперед. И, поколебавшись, добавил: — Следователь связался со мной. — Следователь? — Марти снова сморщился. — Меня что, переехала какая-то важная шишка? Дэвид дернулся, как от удара. Произнес негромко: — Ма... Марти, ты едва не умер. Если хочешь, — он сглотнул комок в горле, — я уйду. Просто хотел убедиться, что ты в порядке. Марти отвернулся, разглядывая стену, махнул рукой. Секунды текли медленно, вязкие и горькие, как мазут. Когда Дэвид мысленно досчитал до пятнадцати, Марти сказал: — Но я не в порядке, пап. Как будто лопнула туго натянутая струна — Дэвид почти услышал звон. В несколько широких шагов он оказался возле кровати и опустился на стул рядом с ней. Поссорились они тогда безобразно. Дэвид даже подумать о себе не мог, что в нем это есть: что он способен кричать, и швыряться предметами, и... хорошо хоть, никто никому ничего не сломал. Про Марти он всегда это знал, а вот на что сам способен... это стало неприятным открытием. До сих пор вздрагивал, вспоминая эту злость, эту горькую досаду и оглушающую растерянность, плещущуюся внутри. Никогда в жизни, кажется, не был так растерян, даже после развода, и позже, после смерти Элизабет, даже когда объяснял Марти, что случилось и почему мама больше не придет. Через пару часов после ссоры он убирал квартиру — машинально, не зная, что делать дальше, и руки дрожали, а в ушах застыл грохот, с которым Марти хлопнул входной дверью. Это позже, через день или два, он стал себя успокаивать. Вычитал про дурацкую дыхательную гимнастику. Говорил себе, что, в конце концов, ничего особенно страшного не случилось. Просто его сын сказал, что любит его. Что влюблен в него, на самом-то деле, вот только такая формулировка никак не способствовала успокоению и вызывала желание снова швырять стулья об стены. Он убеждал себя, что Марти вернется, что все снова будет как раньше, хотя на самом деле понятия не имел, как будет смотреть сыну в глаза. Подумывал записаться к психоаналитику, но сама мысль о том, чтобы рассказать кому-нибудь... чтобы просто сказать вслух «Мой сын влюбился в меня»... вызывала жуткий, неконтролируемый приступ паники. Так что он просто жил, как на иголках, все ждал, когда щелкнет, повернувшись, ключ в замке. А Марти все не возвращался. Глупо было, на самом деле, думать, что он вернется — взрослый парень уже, совершеннолетний, самостоятельный, в конце концов. Потребовалось несколько месяцев, чтобы Дэвид признался себе, что сын нужен ему больше, чем он — сыну. И что «Папа, я в тебя втрескался» не делает Марти сколько-нибудь меньше его сыном. А потом был звонок из полиции, и больница, и теперь Марти лежал перед ним, худой, бледный и нескладный в больничной робе, а он не мог насмотреться. Молчание стало совершенно неловким, когда Марти наконец сказал: — Пап, ты пялишься. — И, криво усмехнувшись, добавил: — Я думал, это полагается делать мне. Его слова больно кольнули под ребрами, но не так сильно, как Дэвид боялся. — Я больше полугода не видел сына, имею право, — отозвался он негромко и тоже постарался улыбнуться. Марти напрягся — как будто сжался весь. — Я думал, я тебе больше не сын. Это было больнее. — Малыш, я был дураком, — Дэвид тяжело выдохнул и снова вдохнул. — До сих пор есть. Конечно, ты мой сын, чей же еще. «Прости меня, Марти» невысказанным повисло в воздухе. Прошло несколько секунд, прежде чем он набрался смелости и поднял взгляд — и увидел, что Марти смотрит прямо на него и улыбается, широко и неровно — один уголок губ чуть выше другого. От этой улыбки что-то внутри дернулось, и даже больничный свет стал как будто теплее. — Скажи так еще раз, — проговорил Марти, улыбаясь. — Что я дурак? Марти помотал головой: — Нет. Раньше. — Раньше? Малыш, я... — и Дэвид осекся, потому что Марти кивнул. — Ага, вот это. «Малы-ыш», — он негромко засмеялся. Дэвид выдохнул и начал считать до десяти. — Вот маленький паршивец... — пробормотал он тихо. — Двадцатник уже, а я все «малыш», — отозвался Марти, и Дэвид хотел уже было ответить, когда он добавил: — Я тоже соскучился, пап. Из груди как будто разом вышибли воздух, и пальцы непроизвольно разжались, и Дэвид почти обмяк на стуле. Потом медленно поднял руку, растерянно потер лоб и сказал совершенно не то, что собирался: — Не понимаю, чем я тебе вообще понравился. Никогда на меня не западали мальчишки твоего возраста... Марти снова засмеялся. — Может, ты просто не знал, что они на тебя западали. Дэвид неопределенно махнул рукой и вздрогнул, когда ее поймали цепкие холодные пальцы Марти. — Пап, — сказал Марти, и сердце Дэвида дернулось, подпрыгивая к горлу. — Пап, — сказал он, — когда меня выпишут, мы поедем домой? Молчание повисло между ними, густое и прозрачное, как смола, стремительно заполнило собой всю палату, поймало их, как муху в янтарь. Дэвид молчал, пытаясь решить, что сказать, пытаясь справиться с собственными голосовыми связками, не желающими издавать ни звука. — Обещаю, я не... — Конечно, поедем. Они заговорили одновременно, и молчание лопнуло, разлетелось осколками. Дэвид смотрел в лицо своего сына, худое, бледное, растерянное, и чувствовал, как эта растерянность отражается в нем, как в зеркале. Он больше не знал, что делать и как себя с ним вести, не знал даже, сможет ли держать себя в руках и не расколотить еще парочку стульев. Но, глядя в это лицо, он не мог не согласиться. Потому что даже эта беспомощная растерянность лучше, чем то, что он испытал, когда голос в телефонной трубке сказал ему: «Ваш сын пострадал в ДТП, он находится в больнице...». Потому что все, что угодно, лучше, чем это. Потому что «Мой сын — извращенец» и «Мой сын влюбился в меня» все равно звучит лучше, чем «Мой сын умер, а меня не было рядом с ним». Дэвид мысленно досчитал до десяти, вдохнул, выдохнул и повторил: — Конечно, мы поедем домой.