Подземелье

ЭЛАЙДЖА

День шестой

I

Они входят в комнату один за другим, а я уже перебрался со стула на стол. Сижу и болтаю босыми ногами. На коленке поблескивает розовый квадратик пластыря. Странно, но я вообще не помню, как поранился. Увидев, что я пересел на другое место, они приподнимают брови, но решают промолчать. Стол привинчен к полу, так что не опрокинется и не придавит меня. Когда мне было десять, я носился по лесу Памяти, сломал ногу и чуть не умер, но с тех пор прошло два года. Теперь я гораздо осторожнее. — Пожалуй, у нас всё, Элайджа, — говорит один из них. — Тебе уже хочется домой? Я обвожу взглядом комнату. Впервые замечаю, что в ней нет окон. Может, из-за людей, которых обычно здесь держат, — плохих людей, не таких, как эти, которые сейчас здесь со мной. Они из полиции, хоть и не в форме. Тот, который раньше приносил мне кока-колу, объяснил, что они в штанском. Пошутил, наверное. Для двенадцати лет ай-кью у меня довольно высокий, но шуток я никогда толком не понимал. Ненадолго я забыл, что они все еще смотрят на меня и ждут ответа. Я поднимаю взгляд и киваю, еще старательнее болтая ногами. С какой стати мне может не хотеться домой? В моем лице что-то меняется. Кажется, я улыбаюсь.

II

Мы в машине. За рулем папа. Чудо-Энни с дальней окраины Леса Памяти говорит, что в наше время почти все дети зовут родителей «ма» и «па». Почти наверняка раньше и я так их называл. Без понятия, почему переключился на «маму» и «папу». Я читаю горы старых книг, в основном потому, что на новые у нас нет денег. Может, в этом все дело? — Тебя расспрашивали? — интересуется папа. — О чëм? — Да о чем угодно. Перед перекрестком он сбрасывает скорость, хотя имеет право проехать первым. Он всегда такой осторожный, этот папа. Вечно боится, как бы не сбить велосипедиста, или собачника, или ежа, который замешкался, перебегая дорогу. — Меня расспрашивали о тебе, — говорю я. Мама на переднем сиденье поворачивает голову к папе. Папино внимание приковано к дороге. Руль он держит изящно, согнутые запястья подняты выше пальцев. Есть в его позе что-то от собачки, которая «служит», и я вдруг вспоминаю картинку Артура Сарноффа на стене в нашей гостиной: там бигль играет в бильярд с большими псами злодейского вида, с закушенными в пастях сигарами. Рисунок называется «Эй, ну-ка, одну лапу на пол!», потому что бигль примостился на стремянке, а это жульничество. Мама терпеть не может эту картинку, а мне ничего, нравится. Других у нас нет. — О чем тебя спрашивали? — Да про всякое-разное, папа, ты же знаешь. Какая у тебя работа, какие хобби, и все такое.—Я решаю пока не упоминать другие вопросы — и свои ответы тоже. Сначала мне надо как следует подумать. За последние несколько дней столько всего случилось, что необходимо разложить все по полочкам. Иногда жизнь превращается в сплошную путаницу, хоть у меня и высокий ай-кью. — И что ты им сказал? — Сказал, что ты садовник. И что умеешь чинить всякие вещи. — Я надавливаю на пластырь на коленке так, что на нем появляется ямка, и кривлюсь от боли. — Еще рассказал про ворону, которую ты спас. Эту ворону мы нашли однажды утром у задней двери, она еле хлопала сломанным крылом. Папа выхаживал ее три дня подряд: кормил хлебом, вымоченным в молоке. А на четвертый день мы сошли вниз и обнаружили, что ее нигде нет. Вороньи кости, сказал папа, срастаются намного быстрее человеческих.

III

Мы приближаемся к окраине городка. Всë меньше зданий, меньше людей. На тротуаре я вижу двух мальчишек в школьной форме: серые брюки, бордовые блейзеры, черные ботинки с ободранными носами. На вид мальчишки примерно мои ровесники. Интересно, как это — учиться не дома, а в школе? Во всем нашем доме нет ни одной книги, которую я не прочел бы больше десяти раз, так что я наверняка учился бы хорошо. Чудо-Энни говорит, что словарный запас у меня большой не по возрасту. Когда-то жил драматург, который знал больше шестидесяти тысяч слов. Вот бы мне обставить его, если получится! Я прикладываю ладонь к стеклу и представляю себе, как мальчишки оборачиваются и машут. Но они ничего не замечают, а потом скрываются из виду. — А обо мне ты говорил? —спрашивает мама. Ее голова все еще повернута в сторону. Я вдруг замечаю, какая она сегодня красивая. Когда заходящее солнце пробивается сквозь тучи, ее волосы блестят, как пиратское золото. Она похожа на ангела или какую-нибудь королеву-воительницу из тех, про кого я читал, — может, Боудикку или Артемисию. Мне хочется перебраться на переднее сиденье и свернуться клубочком у нее на коленях. Но я только закатываю глаза, притворяясь раздраженным. — Я же не совсем межеумок. Если один раз потерялся, это еще ничего не значит. Межсумок — мое новое любимое слово. На прошлой неделе любимым было балабол — это из среднеанглийского языка, раньше так называли не в меру болтливых людей. В жизни каждого должна быть парочка балаболов, предпочтительно с одним-двумя межеумками для компании. Я опять выглядываю в окно, но на этот раз вижу только поля. — Надеюсь, с Гретель все в порядке. — C Гретель? — спрашивает папа. И в животе у меня сразу же возникает странное ощущение — тошнотворное, скользкое, будто змея свивается кольцами и развивается снова. Я вспоминаю, что Гретель это секрет. Поднимаю глаза, встречаюсь с папой взглядом в зеркале заднего вида. Он хмурится. У меня дрожат руки. Смотрю на маму. У нее на шее бьется жилка. — Нет никакой Гретель, Элайджа, — говорит она. — Я думала, ты это понял. В животе у меня снова скользят змеиные кольца. — Я... я хотел сказать, Чудо-Энни. — Я запинаюсь, говорю сбивчиво: — Так ее зовут в моей игре. Я сам придумал. По глупости. Папа в зеркале отводит взгляд. — По-моему, прозвище Чудо-Энни подходит ей больше, чем Гретель, — говорит он. — Разве не так, дружище? Во рту у меня кисло, будто я укусил жука или жабу.Я провожу языком по зубам, сглатываю. — Да, папа.

IV

Наше поместье непохоже на города, которые я видел по телевизору у Чудо-Энни. Здесь нет ни высоких жилых домов, ни малоэтажных, стоящих рядами, — только рощи, поля, амбары, коровники и большой особняк, который называется Руфус-Холл. По территории разбросано несколько каменных коттеджей, в том числе и наш. Про эти коттеджи говорят, что они «служебные». За Лесом Памяти озеро Костяшки. Это ненастоящее название — по-моему, у озера его вообще нету. Просто однажды в камышах у берега я нашел три крошечные косточки, соединенные гниющей связкой. Судя по виду, они могли составлять указательный палец маленького ребенка. Я приобщил их к своей «Коллекции памятных вещей и необычных находок» название громкое, а на самом деле это пластиковый контейнер для еды, спрятанный под вынимающейся половицей у меня в комнате. Недалеко от озера есть место, которое я зову Колёсный городок. На самом деле это что-то вроде кемпинга, пестрое собрание грузовичков и трейлеров, которые пригнали сюда давным-давно, а теперь они уже слишком ржавые, чтобы уехать отсюда своим ходом. Ума не приложу, почему Мёнье терпят народ из Колёсного городка на своей земле, но они терпят. Менье живут в Руфус-Холле. Их там всего двое, шикуют в таких хоромах. Леон Мёнье почти все время проводит в Лондоне. А когда он в поместье, я вижу, как он разъезжает туда-сюда в своем черном «дефендере» и лицо у него такое озабоченное, словно нам на головы сейчас рухнет небо. Дом и сады вокруг него было бы здорово обследовать, но папа мне не позволяет. Наша машина резко тормозит. Я вдруг замечаю, что мы уже дома. Мама на переднем сиденье наклоняет голову. Молится? Я смотрю на собственные руки и вижу, что они уже перестали дрожать. Я отстëгиваю ремень безопасности, хватаюсь за дверную ручку, но открыть дверцу, само собой, не могу. Мои родители до сих пор пользуются блокировкой от детей, хоть мне уже двенадцать. Я жду, когда папа откроет дверцу. И тогда сползаю со своего сиденья. Он вразвалку шагает по садовой дорожке и сутулится так, будто несёт на плечах весь груз земных бед. Мы с мамой идем следом. В окнах нашего коттеджа темно, никаких намеков на то, что внутри. Входная дверь цельная, дубовая. Почтового ящика нет. Папа редко получает почту, а когда получает, её доставляют прямо к Мëнье. Мама почту не получает. На нашей двери нет номера, ведь дом стоит не на улице. А если когда-нибудь напишут мне, на конверте понадобится указать: «Менье-Филдс, Руфус-Холл, достопочт лорду Менье-Феймерхайту, для передачи Элайдже Норму в коттедж лесника». Это целая куча писанины, вот почему почтальон ничего не приносит не только для мамы. К дверной притолоке приколочена перевернутая подкова, чтобы принести нам удачу. Я прохожу под ней и попадаю в дом.

V

Я у себя в комнате, стою у окна. Мы приехали двадцать минут назад, и мне уже нестерпимо хочется удрать, но я не решаюсь, пока еще нет. Слышу, как хлопает задняя дверь, и приникаю к стеклу. В саду под окном появляется папа. Вытягивает пачку «Мейфэр» из нагрудного кармана и закуривает. Прислонившись к стене угольного сарая, выпускает в небо дым. Я выхожу в коридор, крадусь вниз по лестнице и выскальзываю из дома через переднюю дверь. От нашего коттеджа до Леса Памяти пять минут ходу. Я укладываюсь в две с половиной, пробежав трусцой по тропе вдоль Парового поля. Сверху стальным листом давит серое небо. День кажется тяжелым, будто крошится под собственным весом. На полпути к цели я слышу вопли. Оборачиваюсь и вижу, что вороны затеяли свару на Паровом поле. Нашли что-то интересное — скорее всего, недоеденного лисой кролика или фазана. Однажды я вычитал, что собирательное существительное для ворон полностью совпадает со словом убийство. Гадость какая.

VI

В лесу Памяти забко, и это странно, ведь ветер туда почти не залетает. Слышится ровный стук капель — напоминание об утреннем дожде. Почва под моими кроссовками мягкая и сырая. Деревья заслонили Паровое поле, вороньи вопли стихли вдалеке. Впереди что-то промелькнуло.Это может быть что угодно, но из всех существ, которые здесь водятся, я боюсь только одного. По пути домой родители не упоминали о нем, а я взял себе за правило не спрашивать. Иногда я опасаюсь, что, когда слишком часто называю его по имени, его власть надо мной растет, а вместе с ней и его жестокость. Может, жестокость и не самое подходящее из слов. Однажды в трейлере Чудо-Энни я видел по телевизору, как большая белая акула пополам перекусила тюленëнка. Казалось бы, жестоко, но на самом деле нет — просто так устроена природа. Акула была голодной, и тюленëнок стал еë добычей. Другие тюлени выскочили на берег, как только увидели, что поверхность воды режет акулий спинной плавник, — вот как важно иметь хорошее чутье на опасность. Это хорошее чутье часто меня тревожит. Углубившись в Лес Памяти, я замедляю шаг. Среди деревьев я видел оленей, но из-за своей защитной окраски они настолько неразличимы в лесу, что зачастую разглядеть удается только их глаза. Однако быстро промелькнувшее нечто, которое я заметил раньше, было не оленем. Я подумал, не вернуться ли бегом к Паровому полю, а оттуда прямиком домой, но я пришел сюда не просто так, и причина была слишком важной, чтобы забыть о ней. Плохое чутье. Хоть мое сердце и бьется быстрее, чем обычно, я невольно закатываю глаза. Три недели назад моим любимым словом было драматизировать. Сейчас оно особенно уместно. На самом деле я понятия не имею, плохое у меня чутье или нет. Но если я чему и научился, когда рос в этом лесу, — так это подумать как следует, прежде чем доверять своим глазам Собравшись с духом, я делаю шаг вперед. И никого не вижу: ни испуганного оленя или барсука, под треск веток улепетывающего через подлесок, ни совы или ястреба, вспорхнувших в ветках у меня над головой. Я делаю второй шаг, затем третий, резко оборачиваюсь, проверяя, не крадется ли кто-нибудь следом. Через несколько минут я выхожу на поляну, и мой рот вдруг становится сухим, как костяшки из моей «Коллекции памятных вещей и необычных находок.»

VII

До чего унылое место! Не самое подходящее для коттеджа, наверное, поэтому он и гниет здесь, заброшенный. Папа говорил, что когда-то в нем жил старший садовник поместья, в те времена, когда предки Мёнье еще нуждались в нем. А жуткое ощущение этот коттедж вызывает потому, что в точности похож на наш—вплоть до подковы на притолоке. Только здесь она насквозь ржавая. И уж точно удачи не принесла. В рамах не уцелело ни одного стекла. Ветки ясеня торчат из окна бывшей гостиной. Часть черепицы с крыши куда-то исчезла—видно, похищена и пущена на починку других строений поместья. Наверняка папина работа: он терпеть не может, когда полезные вещи валяются без дела. То, что осталось от черепичной кровли, загажено птицами и обросло мхом, и коттедж в целом выглядит так, словно не построен человеческими руками, а скорее поднялся из земли силой чар злого колдуна. Исходящий от него запах туалета смешивается с какой-то еще более противной вонью. Я пожалел, что не надел куртку. В лесу Памяти зябко, а там, куда я иду, будет еще и грязно, холодно и темно. Я старательно напрягаю зрение и еще раз оглядываю поля- ну. Вижу деревья, с которых капает, лохматые папоротники и небо металлического оттенка, нависающее над головой, как нож гильотины. У дверей коттеджа — рыхлый пятачок, словно прелые листья здесь недавно ворошили. В прошлый раз, когда я был здесь, я совершенно точно видел у входа ящик со старыми инструментами. А теперь его нет, он словно испарился. Может, я просто перепутал? Или он в самом деле исчез и не оставил следов? Тишину разрывает истошный крик. С дерева на другом конце поляны на меня стеклянным глазом смотрит сорока. Я вспоминаю старый стишок про сорок: Одну увидишь — к горю, хлопаю в ладоши, она взмахивает крыльями, но не улетает. А вскоре слышится ответный птичий крик. Я смотрю на просевшую крышу коттеджа и вижу, что на ней примостились еще две сороки. Одну увидишь — к горю, двух — радость уж близка, три сулят девчонку. Ледяные коготки карабкаются по моей спине. Терпеть не могу сорок. Однажды я видел, как взрослая сорока вытащила из гнезда трех птенцов лазоревки. И заклевала их раньше, чем я успел ее спугнуть. Я похоронил птенцов под кустом лавра, сделал крестик из двух палочек от леденцов и обрывка проволоки. Видеть, как птенцы гибнут, и подбирать их трупики из травы было не так страшно, как смотреть на их родителей, вернувшихся к гнезду и в растерянности ищущих своих детей. Одна из взрослых лазоревок даже слетела вниз и присела на крест из палочек. Я всё никак не мог успокоиться, плакал и плакал, и папа, вернувшись домой, стал расспрашивать меня, что случилось. А я не мог даже взглянуть ему в глаза. Есть вещи, о которых лучше не рассказывать никому. И потом, папа все равно бы ничего не понял. Я отмахиваюсь от воспоминаний и подступаю к коттеджу, стараясь не встречаться взглядом с пустыми глазницами его окон. Вскоре рядом оказывается тот самый пятачок земли в нескольких шагах от двери. Разворощенные листья поблескивают, как белесые брюшки слизней. Неужели кто-то подстроил ловушку для любопытных вроде меня? Может, под этим тонким слоем мусора на колышках растянута мешковина, прикрывающая яму с отвесными стенками? Ловчую яму, как еë называют в книгах по выживанию, которые я читал? Иногда в дно таких ям забивают острые колья, и на них насаживается все, что туда падает. Иногда ямы делают пустыми, и тогда жертве приходится ждать, когда вернется охотник и решит ее участь. Мне всегда казалось, что худший расклад из возможных, — это если охотник вообще не вернется и его жертве останется умирать от голода или жажды, зная, что спасение совсем рядом — рукой подать Однажды Чудо-Энни рассказала мне страшную историю о том, как Папаша Лис свалился в ловчую яму, когда охотился, чтобы добыть своему семейству ужин. Матушка Лиса попыталась спасти его, бросив в яму веревку, но, пока вытаскивала его, поскользнулась и свалилась туда же. Пятеро их детей, узнав о том, что случилось, образовали живую цепочку, чтобы вытянуть родителей. Самый старший из сыновей вцепился зубами в ствол дерева, а его братья и сестры, схватившись друг за друга, спустились в яму. Матушка Лиса начала карабкаться по ним и была уже на полпути наверх, когда Папаша Лис последовал за ней. Их старший сын не выдержал тяжести, разомкнул челюсти, и все его родные рухнули обратно в яму. Пять дней он просидел у ямы, глядя, как умирают его родители, братья и сестры, а потом и сам умер, но не от голода или жажды, а от горя. Этой истории я никогда не встречал в книгах и догадывался, что Чудо-Энни сочинила еë сама. Я часто пытался представить, что случилось бы, если бы и я так же свалился в яму. Папа мог бы схватиться за дерево, но разве он дотянулся бы до меня с помощью одной только мамы? Не о том я сейчас думаю. Нет под этими листьями никакой ловчей ямы. Я прокрастинирую, то есть откладываю то, что надо сделать, но не хочется. Я закрываю глаза, считаю до десяти, потом обратно до одного. Выдыхаю из легких весь воздух, делаю глубокий вдох и наконец резко открываю глаза. Странно, расстояние до коттеджа будто бы уменьшилось, словно он подполз ближе за то короткое время, пока мои глаза были закрыты. Я с отвращением мотаю головой. — Межеумок, — бормочу я. — Хватит драматизировать, межеумок. Одна из сорок на крыше стрекочет и расправляет крылья. Я крадучись продвигаюсь ко входу в коттедж. Разбухшая дверь приоткрыта, за ней виден узкий прямоугольник темноты. Некоторое время я топчусь снаружи, набираясь смелости. А потом вхожу.

VIII

Внутри я ориентируюсь с помощью скорее носа, чем глаз, как будто превратился в ищейку, едва переступив порог. Коттедж предстает настоящей мешаниной запахов: гнили и ржавчины, раскисшего цемента и мокрой золы, заплесневелых штор, отсыревшей штукатурки, прелого дерева. На них наслаиваются запахи более раннего времени, которыми меня дурачит воображение: ароматы древесного дыма, бекона, дрожжевых оттенков свежего хлеба. Настолько глубоко в лес никогда не проводили ни электричество, ни газ. Воду брали из колодца возле озера Костяшки. Свет давали сальные свечи, лампу заправляли жиром, вытопленным из рыбы, керосином или горчичным маслом. Это если верить папе. Мой нос щекочут призрачные запахи прошлого, я пробираюсь все глубже в дом. Планировка тут такая же, как в коттедже моих родителей, и это вызывает у меня смутную тревогу, словно я перенесся в будущее и увидел, во что превратился наш дом после какого-то катаклизма вторжения инопланетян, зомби-апокалипсиса или мировой ядерной войны. Обои клочьями свисают со стен, как старая кожа, обнажая штукатурку в черных пятнах грибка. Комод из покоробившегося дерева стоит возле лестницы, по обе стороны от него выстроились в ряд ржавые канистры для бензина. В один из промежутков между ними втиснут пучок веточек, немного похожий на сломанную самодельную куклу, но, скорее всего, это гнездо, брошенное какой-то птицей. Слева от меня возникает темный провал гостиной. В ней я различаю ясень — настолько странный и неуместный здесь, что он кажется ненастоящим. Самые верхние ветки упираются в потолок. Совсем скоро они его проломят. Я прохожу по коридору в сторону кухни, и глухой стук моих кроссовок слышится будто отдельно от шагов, как в старом кино, где звук отстаёт от изображения на экране. На миг я задаюсь вопросом, действительно ли я здесь, — но если я увидел такое во сне, да еще поместил себя в самый центр происходящего, значит, я совсем спятил. Тебе уже хочется домой, Элайджа? Этот вопрос сегодня задал мне один из полицейских в комнате для допросов. Но это не мой дом, просто его грязная тень. Направляясь в кухню, я повторяю себе то же самое еще раз. Это не мой дом.

IX

Это не моя кухня. Здесь не гудит холодильник, не тикают часы на стене. Плющ проник сюда снаружи и струпьями расползся по потолку. Хотя окна разбиты и по дому свободно гуляют сквозняки, я замечаю неопределенный запах, которого здесь раньше не было, не то чтобы противный, но меня от него передёргивает. Налетает ветер, шевелит шепчущиеся с ним листья плюща и уносит запах. Справа от меня дверь кладовки. Ручка не взвизгивает, как в ужастиках, когда я поворачиваю ее, несмазанные петли не скрипят, стоит приоткрыть дверь. За ней темно, как в пещере. Я достаю фонарик и включаю его. Слабый желтый луч, мерцающий от каждого движения, выхватывает трещины плитки на полу и свисающую лохмотьями паутину. В глубине кладовой, за полками, на которых уцелело несколько забытых стеклянных банок с консервами, виден совершенно черный квадрат, полностью поглощающий свет фонарика, — это вход в подвал, где я нашел ее и где, надеюсь, она находится до сих пор. X Вот теперь мне как никогда нужна смелость. Полиция и ловчие ямы не идут ни в какое сравнение с тем, что меня ожидает. Сколько себя помню, я всегда боялся тесных пространств, мне часто снился один и тот же сон, в котором я попадал в подземную ловушку. Стены здесь прочные, но ясень в гостиной повредил потолок. Если дом рухнет, пока я нахожусь в подвале, кто знает, доживу ли я до того момента, когда меня откопают? Папа наверняка будет меня искать, так что умереть от голода или жажды я не боюсь, но хватит ли мне воздуха? И выдержу ли я, когда у фонарика сядут батарейки? Шаркая ногами, я подступаю ко входу в подвал и начинаю спускаться. Ступеньки — просто обтëсанные камни, скользкие от сырости. На полпути вниз лестница делает крутой поворот, и сероватый свет у меня за спиной меркнет. Запах, с которым что-то не так, усиливается, кажется самым чистым среди дыхания упадка и гниения. Вскоре я достигаю подножия лестницы. Пол здесь неровный — земля вперемешку с твердым камнем. В одном углу валяется железная бочка, оранжевая от ржавчины и уже готовая рассыпаться. Я прохожу мимо неё и останавливаюсь перед перегородкой, которая отделяет эту половину подвала от той, которая находится за ней.

XI

Перегородку соорудили из дощатых щитов вроде тех, которыми заколачивают витрины навсегда закрывшихся магазинов: щиты гладкие, желтые, из мягкого дерева с неровностями и опилками. С того места, где я стою, не видно рамы, к которой они приколочены. Посередине в щитах прорезана дверь. Две основательные петли заходят на дверь узкими треугольниками. Металл холодно и ярко поблескивает. По всему торцу дверь обита черной резиной и надежно заперта на три больших засова. Один из них, тот, что на уровне груди, обычно запирается на висячий замок. У меня в кармане лежит ключ, но сегодня он мне не понадобится. Висячий замок исчез. Растерявшись, я неловко перехватываю фонарик и чуть не роняю его. Какую-то безумную долю секунды луч пляшет вокруг меня, и тени мечутся по стенам, как летучие мыши. Я бы уже давно взбежал по ступенькам и удрал в Лес Памяти, если бы не мои обязательства здесь, в подвале. Я к этому причастен. То, что произошло здесь, случилось из-за меня. В глубине рта у меня возникает тошнотворный привкус. Я дотягиваюсь до самого верхнего засова и отодвигаю его. Делаю паузу, наклонив голову. Действительно ли я что-то слышал? Прямо здесь, внизу, во мраке? Или звук доносился откуда-то сверху? Я вспоминаю ветки ясеня, упирающиеся в потолок гостиной, и отодвигаю второй засов, чтобы не передумать.

XII

Медлить бессмысленно. Там, за этой дверью, нет ничего, что представляло бы для меня физическую опасность. В этом я уверен. Меня тревожит другое: я боюсь увидеть нечто настолько ужасное, что уже никогда не смогу стереть это из памяти. Взявшись за последний засов, я отодвигаю его и замираю. Прислушиваюсь. Тишину не нарушает ни один звук. Не слышен даже шорох ветра. Я берусь за дверную ручку, поворачиваю ее по часовой стрелке и нажимаю. Скрипнув резиновой окантовкой, дверь отходит от рамы. Я делаю шаг назад, моргаю, всматриваясь в открывшуюся за дверью темноту. Запах из-за двери тот же самый, который я уловил наверху, только здесь он гораздо сильнее, настолько резкий, то слезятся глаза. Теперь я, конечно, узнаю его: это чистящее средство с хлоркой. Но не с лимонной отдушкой, а простое, из тех, от которых щекочет в носу и словно выпадают волосы. Раньше здесь так не пахло. Боюсь, за время моего отсутствия случилось что-то ужасное. И сделав шаг внутрь и поводив фонариком по сторонам, я понимаю, что и впрямь случилось.

XIII

Как и везде в подвале, пол здесь усеян выступающими острыми краями камней. Они вдавливаются в подошвы моих кроссовок, отчего больно ступням. Три стены из грубо отесанного камня образуют часть фундамента коттеджа. Четвертая, которая сейчас находится прямо за мной, представляет собой такой же дощатый щит, как и с другой стороны. Перегородку соорудили, тщательно продумав все до мелочей. Теперь, когда дверь открыта, видно, что это целая стена в фут толщиной, пространство между щитами заполнено пластиковыми пакетами с каким-то материалом, приглушающим звуки. Кто-то в какой-то момент пытался вскрыть дверь изнутри. На досках видны глубокие царапины. Я едва дышу, но ухитряюсь выговорить: — Гретель? Имя эхом отдается от стен. Здесь мой голос кажется более низким, гортанным, словно подвал прибавил мне лет пятьдесят. — Гретель.. — повторяю я, и на этот раз мой голос звучит совсем искаженно. Фонарик яростно мигает. Я пытаюсь держать его ровно, направляя луч в самую середину комнаты. В каменный пол вбита скоба с железным кольцом. Раньше к нему крепилась цепь Гретель. А теперь и цепь, и девчонка исчезли. Пары хлорки забивают мне горло. Желудок судорожно сжимается, я зажимаю рот ладонью, вожу лучом фонарика вокруг и вижу, что подушка, чистое и помойное ведра тоже исчезли. Пол, похоже, тщательно отскребли. Не хочу думать, что от него оттирали и что означает запах дезинфекции. А виноват я. Во всем. Это последняя капля. Фонарик со стуком падает на пол, мигает и гаснет. Чернота смыкается. Я теряю всякое ощущение самого себя, перестаю понимать, что реально, а что нет. Слышу сдавленные крики, но не верю, что они мои, и вдруг переполняюсь убеждением, что рядом со мной находится нечто враждебное, с когтями и клыками. Оборачиваюсь, вслепую бегу к дверям, но, неправильно рассчитав, ударяюсь плечом о косяк и падаю на пол. Острый угол камня ранит мне колено. Боль, словно удар тока, взвивается вверх по ноге и лопается в голове. По-крабьи, боком, я выбираюсь из комнаты и семеню вперед, наклонившись, пока не нащупываю руками нижнюю ступеньку лестницы. Чернота немного рассеивается. Вместо теней появляется свет. Вижу обросший плющом потолок, стену в пятнах грибка. В следующий раз я прихожу в себя, когда вновь стою на коленях, — теперь уже снаружи, в лесу Памяти, стою и дышу, набирая полные легкие воздуха. Деревья толпятся вокруг меня, как волки, окружившие добычу. В ушах отдается пронзительный крик. Это вернулись сороки: три на ближайшей ветке, четыре на просевшей крыше коттеджа. Я вспоминаю старый стишок, и мороз пробирает меня до костей: Семь сорок - к секрету, не вздумай разболтать. Я не знаю, что думать. Не знаю, что делать. Гретель исчезла. И все из-за меня.

ЭЛИССА

День первый

I

Суббота, а значит, шахматный день, хотя на самом деле каждый день шахматный, ведь ни о чем другом она вообще не думает. И все же этот — особенный. Даже исключительный. Потому что сегодня турнир юношеского Гран-при Англии, к которому она готовилась, как ей кажется, всю свою жизнь. Приз абсолютному чемпиону — сто фунтов, немного, но деньги ее никогда не интересовали. У нее уже есть комплект шахматных фигур Стаунтона, вручную вырезанных из палисандрового дерева, — единственный по-настоящему ценный подарок ее отца. Они в три раза тяжелее обычных и легко скользят на подошвах из мягкой кожи. Кроме шахмат Стаунтона ей нужна только доска, и она у нее тоже есть: плоская цельная плита из твердого дерева, с мозаичными квадратами из клена и анегри. Мама купила ее в каком-то интернет-магазине вскоре после того, как отец перестал звонить и они из экономии две недели питались фасолью из консервных банок. Единственное заветное желание Элиссы, которое так и не исполнилось, — свидание с Итаном Бандеркрофтом из ее класса, но этого не будет никогда, даже если она выиграет денежный приз. Она давно уже с нетерпением ждала Гран-при — и так волновалась, что каждый вдох грозил приподнять ее над землей и унести, — потому что победителя пригласят в национальную сборную Англии, чтобы участвовать в юношеском первенстве мира или чемпионате мира среди кадетов. — Лисси, милая! У тебя там все нормально? Пора выходить! — Я в порядке, мама! — кричит она. — Уже иду! Она хватает зеленый бархатный мешочек со стаунтоновскими шахматами. Сегодня они ей не понадобятся — на турнирах всегда есть свои доски и фигуры, — но ей все равно хочется, чтобы они были рядом. Мешочек отправляется в рюкзак к остальным вещам. Там уже лежат две книги по шахматам: первая — Джереми Силмана, вторая — «Шахматные дамы: женщины в самом интеллектуальном спорте» Дженнифер Шахаде. Рядом с книгами — ланчбокс, а в нем бутылка воды «Эвиан», сэндвич с тунцом, обернутый пищевой пленкой, два мандарина, пакет ананасовых рулетиков «Йойо бэарс» и шоколадный брауни из «Маркс энд Спенсер». Еще в рюкзаке есть раскладной шахматный коврик, блокнот для записи ходов и три новые гелевые ручки, перехваченные резинкой. Сверху пристроена вязаная обезьянка в крошечной белой футболке — подарок за покупку коробки чайных пакетиков-пирамидок, выполняющий роль ее талисмана. На предыдущих турнирах она повидала множество самых разных: фигурки из «Лего», игрушки-покемоны, кроличьи лапки. Особого смысла в них она нет, но не хочет отличаться от других: мало ли с кем доведется познакомиться на турнире? Потому и призвала на службу Обезьяна. — Но если из-за тебя я вылечу, — шепчет она, не сводя с игрушки взгляда, как она надеется, зловещего, — если ты хоть чем-нибудь опозоришь доброе имя моей семьи, тогда я сразу же, как вернусь домой, вынесу тебя в сад, привяжу к барбекю и сожгу. — Она смотрит в блестящие черные глаза Обезьяна. Если он и напуган ее предостережением, то не подает виду. Может, как и она сама, подозревает, что все это пустые угрозы. Застегнув рюкзак с игрушкой и всем прочим на молнию, она забрасывает его на одно плечо. По пути к двери она замечает свое отражение в зеркале и невольно выпрямляется. Это платье ей купила мама. Оно бутылочно-зеленое, цвета океана в летний день. Сама Элисса такое не выбрала бы, но оно ей вроде бы нравится, хоть и придает ей девчоночий вид. Она бы предпочла одеться как обычно — в джинсы, футболку и свитшот, но сегодня ей не хотелось отвлекаться на выбор одежды, вот она и попросила помощи у мамы. Платье без рукавов. Хоть она и надела под него майку, рукам все равно холодно. Она идет к шкафу и смотрит на кардиганы на вешалках. Разноцветные. Чтобы сократить время, она решает ограничить выбор двумя цветами — белым и черным. И сразу же понимает, что допустила ошибку: белый и черный-традиционные цвета шахматной доски и фигур на ней. Повлияет ли это на ее игру? Стук ее сердца учащается. Успокойся. Это неважно. И все же она парализована предстоящим решением. Ей хочется позвать маму, но челюсти вдруг словно сводит. Черный или белый? Черный или белый? Черный или белый, черный или белый, черный или белый? Словно замысловатые шестеренки у нее в голове сцепились зубчиками. Такое с ней иногда случается. Вроде бы простое решение, а она беспомощна перед ним. Мышцы каменеют, она застывает на месте, чуть покачиваясь, пока что-нибудь вновь не приведет ее в движение. Черный или белый? Белый или черный? Элисса моргает. Это непроизвольное движение, реакция на сухость глаз. — Лисси? — раздается мамин голос снизу. Странно, что в шахматах, игре, целиком построенной на сложных решениях, она никогда не испытывает таких трудностей. Может, потому и любит ее. — Лисси! И Вдруг она выходит из этого состояния — вот так просто выходит, и все. Челюсти расслабляются, ее бросает вперед, и она чуть не врезается в шкаф. «Белый», — выдыхает она и торопится стянуть кардиган с плечиков, пока ее снова не парализовало. Потом позволяет себе еще раз взглянуть в зеркало. Черные волосы старательно расчесаны, их придерживает ободок под цвет ее глаз. Жаль только, что глаза у нее не карие, а зеленые. Столько людей замечают их цвет и что-нибудь говорят о нем! А ей всегда неловко от чужого внимания. Мама уже стоит внизу, в холле, сжимая в руке ключи от машины — Все хорошо? Элисса кивает. — Точно все взяла? — Ага. — Блокнот, Ручки? Ланчбокс, — Да-да-да. — Обезьян? Элисса кривится. Мама смеется, наклоняется и целует ее. — Все будет замечательно. Самое важное—чтобы тебе было в радость. — Самое важное — выиграть. Мама склоняет голову набок, словно изучает особо примечательный экспонат галерее. — Я так горжусь тобой, Лисси, — говорит он — И так тебя люблю. —Я тебя тоже, — бормочет Элисса. Это правда. Маму она любит.

II

Они сидят в машине, едут по шоссе с разделительной полосой. Звучит песня Адель «Rolling in the Deep». Элисса почти не разбирается в музыке, но Адель знает, потому что ее диск есть у мамы и она его постоянно слушает. Турнир проводится в Борнмуте, до него час езды. Регистрация участников в десять, но из дома они выезжают в семь. Риск застрять в двухчасовой пробке в такую рань субботним утром почти нулевой, но Лена Мирзоян живет в вечном страхе, как бы не подвести родную дочь. В итоге на окраине Борнмута они оказываются ровно за два часа до регистрации. Сверившись с часами на приборной доске «фиесты», Лена морщится. — Рановато мы приехали. — Рановато?! — Ох, Лисси, ну извини. Мне просто хотелось подстраховаться. Я... — Мам, да я шучу. Ничего страшного. Может, еще успеем где-нибудь позавтракать. Лена кивает, на ее лице видится облегчение. — Завтрак мне был бы в самый раз. Перед отъездом я ничего не ела. — Почему? Она пожимает плечами. — Нервничала, наверное. Элисса смеется. — Ты-то почему? — Потому что знаю, как много это значит для тебя.И хочу, чтобы у тебя все получилось. — А ты сомневаешься? — Я думаю, ты им всем задашь жару. — Значит, и нервничать незачем. Теперь и мать смеется. Они проезжают мимо указателя «РЕСТОРАН «ПРОЙДОХИ»! ОТКРЫТ 7 ДНЕЙ В НЕДЕЛЮ, С РАННЕГО УТРА И ДОПОЗДНА!» — Может, туда? Хочешь рискнуть? Обычно в такие места они не ходят. Элисса сразу соглашается, пока Лена не передумала. Они готовятся повернуть на подъездную дорожку к ресторану, Элисса бросает взгляд в боковое окно и видит, что прямо на них по внутренней полосе несется серебристый «БМВ». Лена замечает его как раз вовремя и круто сворачивает вправо, чтобы избежать столкновения. Взревев клаксоном, «БМВ» проносится мимо. На долю секунды Элисса видит искаженное яростью лицо. Машина подрезает их спереди. Вспыхивают ее огни. Ахнув, Лена с силой бьет по тормозам. Ремень безопасности врезается в грудь Элиссы. «БМВ» вихляется влево-вправо, дразнит их. Потом набирает скорость и удаляется. Элисса пристально смотрит на уменьшающийся номер: SNP12. — «Сумасшедший никчемный придурок», — расшифровывает она сквозь зубы. Тяжело дыша, Лена бросает взгляд в зеркало и съезжает на дорожку к «Пройдохам». На парковке она поворачивается к Элиссе. — У тебя все в порядке? — Конечно. Подумаешь, какой-то урод. Не дай ему испортить тебе день. — Такой день? — переспрашивает ее мама. — Да ни за что!

|||

В зале «Пройдох» тоже крутят Адель, но другую песню. Элисса закатывает глаза, ее мама замечает это и усмехается. Ресторан отделан в стиле дешевой американской закусочной шестидесятых годов: шахматная плитка на полу, красные виниловые диваны, фотографии Элвиса и Мэрилин Монро в рамках. Пахнет лимоном от средства для мытья полов, свежей выпечкой и поджаренным беконом. Лена Мирзоян спешит занять свободный столик. — Что тебе?. — Выбери сама, — торопливо прерывает ее Элисса. Надев очки, Лена изучает меню. За соседним столиком сидит пара средних лет. Элисса украдкой наблюдает за ней. Она обожает разглядывать людей, отмечая следствия мелких решений, которые они принимают в течение дня. Этим утром женщина, занимающая соседний столик, решила надеть бусы из нефрита. А заодно и накраситься, выбрав фиолетовую помаду из явно немаленькой коллекции оттенков. Она надела не брюки, не юбку, а джинсы, не сандалии или кроссовки, а ботинки. Мужчина брился перед выходом: Элисса поняла это, заметив клочок пены у него за правым ухом. Причëсываясь, он, видимо, воспользовался каким-то средством для укладки: волосы кажутся влажными и чуть-чуть липкими. Под ногтями его пальцев с тупыми кончиками видна грязь. Вчитываясь в меню, он машинально водит пальцами вверх и вниз по горлу, словно выискивая участки, пропущенные бритвой. — Прекрати, — шипит женщина. — Вечно ты себя щупаешь. Он спохватывается, выпрямляется, опускает руку. Элисса отворачивается, пряча улыбку. За столиком поменьше, справа от нее, сидит пожилой мужчина. На нем бирюзовый джемпер, горчично-желтые вельветовые брюки и туфли оттенка яблока в карамели. На мизинце поблескивает перстень с печаткой. К чайнику приставлена потрепанная книга в бумажной обложке — «История Пелопоннесской войны» Фукидида. Он читает, подергивая губами и открывая ряд заостренных пожелтевших зубов. Появляется официантка. Ей за пятьдесят, светлые волосы начесаны так пышно, что на прическу у нее наверняка уходит несколько часов. К футболке приколот бейджик с именем «Андреа». Лишнего веса у нее фунтов шестьдесят, она имеет большие габариты, но держится так, что представить ее в другом теле невозможно. — Гляньте-ка на эти шикарные глазищи! — ахает Андреа, сверкая красногубой улыбкой.—Я сама всегда мечтала иметь зеленые, но не судьба. — У вас ведь може зеленые, — говорит Элисса. — Ой, ты что, веришь всему, что видишь или слышишь? Цветные линзы, только и всего. Элисса моргает, быстро взглянув на маму. — Цвет глаз можно изменить? Деточка, да изменить можно что угодно, если хорошенько постараться. С этими линзами я не вижу ни херасика, зато у меня гляделки зеленые, хоть из-за них перепутать цвет молочных коктейлей — раз плюнуть, — Андреа заговорщицки подмигивает: — А дела бы ты меня на Хэллоуин! Я надеваю ярко-оранжевые глаза с вертикальными зрачками, как у кошки. Пугаю народ до чёртиков. Она изображает кошачье движение лапой и мяукает. Обе смеются. — Ну вот, — продолжает официантка, — сдается мне, роскошный цвет глаз тебе достался не от мамы. Небось папочкин подарок? — Эм-м... м-да. — Он, наверное, попозже подойдет? — Он не живет с... в смысле, мы не... Мама Элиссы откашливается. — Вообще-то мы уже готовы сделать заказ. — Супер, — Андреа склоняет голову набок. Ее ненастоящие зеленые глаза поблескивают. — Что вам принести? — Нам два завтрака «Альфонс», —сообщает Лена. — Мне кофе, моей дочери — апельсиновый сок. Элисса слегка разочарована: она рассчитывала, что Андреа и вправду по ошибке принесет ей не тот молочный коктейль. Но маму не поправляет. При мысли о том, что придется выбирать вкус коктейля, ее передёргивает. — Вам яичницу как приготовить? — Одну болтунью, одну глазунью. — Сейчас все будет. — Андреа неторопливо отходит. — Спасибо, — говорит Элисса. Мама приподнимает бровь. — За что? — За то, что сделала заказ для меня. Я бы ни за что не смогла. — Слишком большой выбор? Девочка смущенно кивает. — И мы бы не успели на турнир. — Ни в коем случае. — Она правда сказала «ни херасика»? Лена закатывает глаза. — Вот потому я и не вожу тебя по таким местам. — Но она улыбается, давая понять, что шутит. Вскоре возвращается Андреа, со стуком ставит на стол кофе и апельсиновый сок. Через пять минут приносит две здоровенные тарелки. — Кому с глазуньей? Элисса поднимает руку. Еды слишком много для тринадцатилетки: ломтики бекона, яичница, колбаски, грибы, жареная картошка, помидор-гриль, фасоль и квадратный тост, блестящий от масла. — Ого! — говорит женщина с нефритовым ожерельем. — Кое-кто проголодался. Элисса каменеет, не зная, осуждение это или нет, но когда решается поднять голову, посетительница за соседним столиком улыбается. — Растет девочка, — говорит мужчина с грязью под ногтями. К счастью, подходит еще одна официантка, чтобы принять заказ у пожилой пары. Избавленная от лишнего внимания, Элисса вытирает нож салфеткой. В машине ей не хотелось есть, а сейчас вдруг накатил зверский голод. За едой ее мысли возвращаются к турниру. В голове возникает пейзаж с белыми и черными квадратами, которые населяют резные фигуры — знаменитыми их сделал дизайн Натаниэля Кука. Опустошив свою тарелку — сьедено было все, кроме одного яйца, грибов и жареной картошки, — она отставляет ее в сторону. Мама роется в сумочке в поисках кошелька. — Сейчас, только заскочу в туалет. Подождешь? — Конечно, Расстегнув свой рюкзак, Элисса достает книжку Дженнифер Шахаде и начинает читать. Еë отвлекает хныканье за соседним столиком. Она поднимает голову и видит, что незнакомец с клочком пены за ухом разглядывает обложку. — Забавное название, — говорит он. — О чем это? Элисса переводит взгляд с мужчины на его спутницу, которая сочувственно улыбается, как бы поясняя: Да, милая, я знаю, что он чуточку тугодум. Просто окажи ему любезность ради меня, ответь, хорошо? — О шахматах. — А-а. Это не по мне. Вот в покер я поигрывал, до того как... Элисса кивает и снова смотрит в книгу, пытаясь вчитаться, но не выдерживает: — До того как что? — спрашивает она, поднимая взгляд Незнакомец указывает ножом на спутницу. — До того, как... ну, сама понимаешь. Улыбка женщины становится шире. Если это и знак, то, скорее всего, он говорит: Видишь, какие «херасики» мне приходится терпеть? Элисса краснеет. Пара не сводит с нее глаз, словно ожидая за проявленный к ней интерес чего-то взамен, и девочка говорит: — У меня сегодня шахматный турнир в Борнмуте. Первый в серии Гран-при. Мужчина и женщина в ответ неопределенно улыбаются, снова говорят между собой, и она вздыхает с облегчением, обмякнув на стуле. А потом поворачивается и видит, что мужчина в бирюзовом джемпере наблюдает за ней. Еле заметно покачав головой, он углубляется в свою книгу. Элисса так и не поняла, что это было — проявление солидарности, потому что ее отвлекли, или недовольство ее неразвитыми навыками общения. Минуту спустя из туалета возвращается мама. Теперь очередь Элиссы. Они встречаются у стойки администратора и расплачиваются. Когда они проходят мимо своего столика к выходу, пара по соседству все еще завтракает, а мужчина в бирюзовом джемпере уже ушел. Над оставленной им чашкой с чаем вьется пар.

IV

Турнир проходит в отеле «Маршалл-корт» на борнмутском Ист-Клиффе. Приехав заранее, они без труда находят место на парковке. В желудке у Элиссы бурчит. Зря она съела столько жареного на завтрак. Во рту сохраняется странный привкус, будто зубы облеплены жиром. У нее в голове вспыхивает картинка: она делает дебютный ход в первой партии, переставляет фигуру, ее пальцы разжимаются, и на фигуре остается блестящая пленка жира от бекона. — У тебя нет влажной салфетки? — вырывается у нее. — Мне очень нужно. Мама кивает, роется в сумочке. Вытаскивает запечатанный пакетик. Элисса поспешно открывает его и вытирает руки дочиста. Некоторое время они сидят в машине, глядя на белые стены здания, а над ними кружат чайки. Наконец Лена Мирзоян стучит по часам на приборной доске. — Готова? — Готова. — Игровая маска надета? — Что? — Не знаю точно, что это значит, — услышала как-то по ТВ — Ох, мам.

V

В вестибюле «Маршалл-корта» стоит гигантская белая доска. На ней кто-то написал «Шахматы сюда» и нарисовал стрелку, указывающую влево. Элисса сворачивает в нужном направлении и попадает в широкий коридор, где пол затянут ковролином с геометрическим рисунком, от которого рябит в глазах. К одной стене придвинут накрытый скатертью складной стол, заваленный барахлом на шахматную тему: футболками, кружками, дорожными наборами шахмат, часами, распечатанными на принтере справочниками и учебниками. Седая женщина в кардигане цвета фуксии сидит за столом и улыбается, когда они проходят мимо. — Не забудьте потом заглянуть к нам, — говорит она. — Удачи, мисс! В конце коридора — стойка регистрации, за которой сидит похожий на птицу человек с выпирающим кадыком. Темные волосы пучками торчат из его тощих запястий, а те, в свою очередь, — из обтрепанных манжет розовой рубашки. За его спиной бальный зал, где уже расставлены рядами столы. — Имя? — спрашивает он. — Элисса Мирзоян. Он ведет отросшим ногтем по списку. — И кого же ты привезла с собой, Элисса? — Только маму. Он наигранно цокает языком. — По-моему, ты достойна гораздо большего клуба болельщиков. Билет при тебе? Элисса морщится. Поворачивается к Лене и спрашивает: — Можно мне ключи, — Ты оставила его в машине? — Она кивает, надувая щеки. — Хочешь, я схожу с тобой? — Нет. Я быстро. Схватив ключи, Элисса мчит обратно по коридору. Заляпанный грязью белый фургон втиснулся на парковочное место рядом с их машиной. Проскользнув между машинами, Элисса отпирает пассажирскую дверцу «Фиесты», боком влезает в салон и откидывает крышку бардачка. Вот он, билет, — там, где она его и оставила. Вылезая обратно, она замечает, что белый фургон плавно покачивается на рессорах. Элисса заглядывает в окно с водительской стороны, но никого внутри не видит. Туча наползает на солнце, стоянка внезапно приобретает мрачный вид. У Элиссы мурашки пробегают по коже. Сжимая в руке билет, она спиной вперед выбирается из зазора между машинами. На заднем бампере фургона металлическом, не пластиковом, россыпь мелких выбоинок, будто по нему стреляли из какого-то мелкокалиберного оружия. Здесь же жутковатая наклейка — череп в шляпе-трилби курит сигарету. Надпись жирным готическим шрифтом гласит: «ЗАБЕЙ». Кто-то прожег дыру на самом кончике сигареты, которую курит череп, обнажив круглое, как вишенка, пятно оранжевой ржавчины. Элисса хмурится, встревожившись неизвестно почему, и спешит обратно в отель. — Катастрофа предотвращена, — произносит мужчина с волосатыми запястьями и берет ее билет, поблескивая глазами. А она на миг задумывается, что он имеет в виду.

VI

В бальном зале отеля «Маршалл-корт» дети с родителями теснятся у столиков или изучают турнирные таблицы. Большинство участников нарядно одеты, несколько учеников частных школ в форме. В первом матче Элисса играет против Бавьи Нараян. При рукопожатии ладонь Бавьи кажется холодной и влажной. Но держится она дружелюбно. Ее родители-индийцы улыбаются одинаково широко как своей дочери, так и Элиссе. У Бавьи с собой талисман - статуэтка четырехрукой обезьяны. «Это Хануман», — объясняет она, ставя статуэтку рядом. Элисса расстегивает молнию на своем рюкзаке и достает Обезьяна. Она надеется, что семья ее соперницы не оскорбится, но все продолжают улыбаться. Вскоре родители покидают зал, турнир начинается. Бавья выбирает лебкит ферзевой пешки. Элисса дает достойный ответ. Когда предлагается ферзевый гамбит — принесение и жертву пешки на с4 ради более выйграшной позиции на доске, — она принимает гамбит и берет пешку. В следующие двадцать минут разворачивается яростная битва за центр. Все это время сердце Элиссы учащенно стучит, но она играет не напрягаясь: серьезной угрозы она не почувствовала еще ни разу, и, когда Бавья теряет сосредоточенность в момент вилки, Элисса хладнокровно забирает ее ферзи. Этот ход рушит всю игру, и вскоре ее противница сдается. Когда возвращаются родители, мать Бавьи вручает Элиссе пластиковый пакет с домашними банановыми чипсами. — Уфф, — выдыхает Лена Мирзоян, вернувшись к дочери. Я там так перенервничала, что, кажется, чуть не упала в обморок — Мам! — Извини. — Но виноватой она себя не чувствует, и это отлично видно. Ее грудь, которая сейчас высоко вздымается и опадает, ясно свидетельствует о том, как она горда. Элисса касается ее руки. Этот жест выражает ее признательность лучше любых слов. В одиннадцать у нее начинается вторая игра. На этот раз ее соперница — белокурая Эми Родс. Эми крутышка. От нее не дождешься улыбки, не то что от Бавьи. Как и от ее родителей, которые слегка хмурятся, в упор разглядывая Элиссу. У Эми нет при себе талисмана, а ее взгляд, брошенный на Обезьяна, Элисса расценивает как наглость. В итоге Элисса побеждает ее с особым удовольствием — не так быстро, как могла бы, а медленно и мучительно, съедая фигуры одну за другой, пока в углу доски не остается только голый и беспомощный король. Эми встает из-за стола, не проронив ни слова. Затем Элисса играет с Айви Мэй, у которой стекла в очках толстые, как дно у бутылки из-под колы. Без тени смущения она плюхает на стол свой талисман Свинку Пеппу. Матч затяжной, нудный и чуть было не заканчивается ничьей, когда Элисса теряет своего второго коня, но ей как-то удается выкарабкаться. В обеденный перерыв она находит маму, и они вдвоем ищут, где бы присесть. Элисса съедает свой сэндвич с тунцом, рулетики «Йойо» и один из мандаринов. Листает блокнот с записями, пересматривает три первых матча. Она старается не корить себя слишком строго за ошибки, но это непросто: потеря сосредоточенности едва не стоила ей двух из трех побед. Четвертый матч назначен на половину третьего. Время еще есть, она берет у мамы ключи от машины и уносит туда свой ланчбокс. Минутка уединения вдали от суеты бального зала поможет ей собраться. Устроившись на пассажирском сиденье, Элисса достает из рюкзака Обезьяна и разглядывает его. Она убеждена, что его присутствие никак не повлияло на ее игру, но ей впервые приходит в голову другая мысль: а что, если он воздействовал на игру трех противниц, с которыми она разделалась? Она вспоминает статуэтку Бавьи и Свинку Пеппу Айви. Эти талисманы никак не повлияли на нее — взглянула и забыла. Но как отразилась встреча с нахальной вязаной обезьяной на ее соперницах? Любопытная мысль. И все же она не намерена пользоваться психологическими уловками даже ради победы. Еë следующая соперница учится в частной школе, широко представленной на этом турнире, — до сих пор результаты ее учеников были безупречны. Расправив Обезьяну ухо, Элисса говорит: «Если ты чуточку отвлечешь еë, я не против». Потом сует его в рюкзак вместе с недоеденным ланчем и выбирается из машины. А когда поворачивается к отелю «Маршалл-корт», собираясь с силами для продолжения турнира, день вдруг становится ночью.

VII

Поначалу растерянность слишком велика, случившееся трудно осмыслить. Исчезло серое небо над борнмутским Ист-Клиффом. И белый фасад отеля тоже. Что-то довольно неприятно давит Элиссе на глаза и рот. Ее мир кренится вбок, она уже думает, что сейчас упадет, но не падает, а задерживается в наклонном положении. Ее пятки скребут по асфальту. Это и есть паническая атака? Или что-нибудь более экзотическое — нарколепсия? Катаплексия? Элисса поворачивает голову и ощущает ухом явный изгиб бицепса. И одновременно понимает, что на глаза и рот ей давят прижатые к ним пальцы. Ей вспоминаются девочки из частной школы с их высокими результатами и жестокие выходки, на которые способны дети. Вдруг она замечает, что ее туфли больше не скребут по асфальту, а упираются в него. Она сжимает пальцы в кулак, выбрасывает руку вперед и резко делает удар назад локтем. Совсем рядом с ухом слышится судорожный вдох. В нос забирается резкая вонь — застоялая табачная горечь. Рука вокруг ее шеи сжимается. Слишком сильная рука, чтобы принадлежать кому-то из девчонок, которых она видела сегодня. И потом, среди них наверняка нет заядлых курильщиц. Наконец-то ей становится ясно, что происходит. Ее увозят. Она похищена. Унесена призраками. Все мысли улетучиваются, она превращается в дикого зверя. Извивается, брыкается, открывает рот и кусает похитителя за руку. И сразу же на языке расплывается вкус, который гораздо хуже старого табака. Мрачный, грязный, гнусный вкус скотобойни - от него паника взвивается до высот стратосферы. Она не способна ни дышать, ни визжать. Не слышит ничего, кроме шума крови в ушах. Голова ее наполняется серебряными огнями, будто внутри черепной коробки взорвался фейерверк. Ступни Элиссы молотят пустой воздух. Звук стал другим — или, скорее, отсутствием звука: не слышно ни шума транспорта, ни чаек, ни ветра. Пятки ударяются обо что-то под ней. Стук гулкий. И она сразу понимает, что находится в каком-то вместилище из металла - возможно, в машине. С судорогой, прошедшей вдоль позвоночника, она вспоминает белый фургон и жуткую наклейку: череп в шляпе курит сигарету. «ЗАБЕЙ». Элисса глотает, стараясь сдержаться. Если накатит тошнота, то рвота может пойти у нее носом, и это настолько ужасает ее, что обмякшие мышцы перестают держать голову. Без сознания она проводит вряд ли больше нескольких секунд, потому что, когда приходит в себя, замечает, что почти ничего не изменилось. Пальцы, прикрывающие ей глаза, слегка сдвинулись, виден узенький треугольник неба. Слышится скрип и лязг: дверь захлопнулась. Для того, что последует, обеспечено некоторое уединение. Дыхание над ее ухом участилось, но лишь слегка. — Тихо давай. — Голос сиплый. — Тихо. Ей хочется впиться зубами в пальцы незнакомца, но думать о том, что его кровь попадет к ней в рот, невыносимо. — У меня на мебя свои планы, голуба, — говорит он. Сегодня мы не умрешь. От этих слов ее передергивает. Под ее ногами сочувственно содрогается фургон. Несмотря на замешательство, до нее доходит, что эта дрожь вызвана заведенным двигателем, и за ней следует звук выхлопа. Этот звук означает крушение, катаклизм. По другую сторону стоянки, за вестибюлем и ковром, ведущим к бальному залу, ее мама сидит в мягком кресле и жует сэндвич с тунцом. А кажется, будто до нее целый океан. Элисса брыкается и бьется, вкладывая в каждое движение всю силу, на какую только способны ее мышцы, старается вырваться из сжимающих ее рук и закричать. Если она не высвободится в ближайшие несколько секунд, будет уже слишком поздно, океан станет непреодолимым. Она бьет пятками по голени незнакомца, несколько раз вонзает в него локти. А потом происходит неожиданное: рука перестает зажимать ее рот. Она набирает побольше воздуха для визга. Но едва легкие наполняются, что-то влажное ложится ей на лицо - какая-то тряпка, с которой капает холодная жидкость. Вместе с воздухом она вдыхает пары этой жидкости. И с запозданием понимает, что борьба не спасла ее, а погубила. Какая-то химия врывается в ее легкие, распускается там газовым цветком. Появляется странная шаткость, расслабленность. Ее грудь опадает, подходит очередь следующего вдоха. Теперь это уже не единственный цветок, а целый цветущий луг. Тревога меркнет, ее сменяет эйфория. Происходит что-то важное, но что именно, она уже не помнит. Так куда там ей было нужно? Луг зовет, его песня так прекрасна, что она решает не обращать внимания на тихий голосок, умоляющий ее держаться, держаться. Мышцы Элиссы расслабляются, она оседает. Этой тьмы не надо бояться, ей следует радоваться, что она и делает.