Почему полезно посещать театры

— …В самом деле? За что же это? — удивленно ахает Пьер, с неподдельным восторгом рассматривая билет в руках. В театр, на оперу! Рядом слышится мягкий смешок, и преподаватель укладывает ладонь на его плечо, слабо сжимая. — Разве вы смеете спрашивать за что? Наиприлежнейший ученик спрашивает, почему его выделили? Я порой удивляюсь вам. — смеется он, впрочем, быстро отворачиваясь, из-за чего не видит на себе благодарных глаз. Пьер стоит в прострации, несколько минут неподвижно глядя вслед преподавателю. Вот они — месяцы тяжелых исследований, и вот как они окупились… Лучшего и желать было нельзя. Мысли постепенно возвращаются, и шум вокруг вновь погружает юношу в повседневность. До представления остался лишь день, что не может не тревожить Пьера. Пусть он и известен в университете и подобных кругах, в высшем обществе Парижа появиться ранее не было возможности. Спрашивать что-то у ближайших друзей кажется очень глупым решением: они наверняка посмеются, назовут его дураком и скажут, что высший свет слишком труден для понимания такого, как он. Так, впрочем, уже сделал один из них, и идти к другим Пьер не решился. Полвечера перед назначенной датой Черкесский провел в теплых объятиях учебной библиотеки. Он листал книги, пытаясь найти хоть что-то, что сможет помочь ему, обходил ряд за рядом, ведя пальцами по корешкам. Ничего толкового, только о флирте с дамами в танцах, распивании шампанского на брудершафт и поведении на дуэли. «Однако ж как трудно найти правила светского общества», — раздумывал он. Видимо, у этого «высшего света» предполагалось, что обычной этике учат еще в утробе, отчего и в книгах информации не было. «Ладно, была не была», — непонятно зачем про себя лепечет Пьер, пытаясь хоть немного собраться с мыслями и откладывая последнюю книгу на полку над собой. Покрутившись немного на лестнице у шкафа и убедившись, что ничего нужного не найдет, он медленно спускается и, повернувшись, присаживается на ступеньку стремянки. «Если я поведу себя не так, как они бы ожидали от меня, то я закреплю за собой статус дурака. О-о, сколько несчастий с этим высшим светом!» — Пьер заправляет прядь светлых волос за ухо, притупляя взгляд на носки своих туфель. — «Как я должен поступать себя, если ко мне обратиться кто-то важный? А как же мне его распознать, есть ли у них что-то отличительное? Наверное, они просто выглядят важно.» Продолжая размышлять, Черкесский поднимает на ноги и бредет прочь из библиотеки, по пустым коридорам оставленного всеми на ночь университета. И только сторож где-то там внизу недовольно бурчит на припозднившегося студента. Зайдя в свою комнату, при этом кое-как отмахнувшись от друзей, что отпускали колкие шутки насчет «вовлечения дурака в высший свет», он кое-как снимает с ног обувь и присаживается на край кровати. — Завтра, все завтра. — кивает он сам себе, туша резким выдохом оставленную кем-то свечу. *** Закатное солнце мягко бьет в глаза прохожим. Бегущая куда-то толпа словно становится одним целым, и не важно, кто из них бедняк, кто ребенок, а то и то, и другое. Одним общим целым они идут в сторону главной улицы, порой отсеиваясь по несколько человек, уходя в бок; и в этом общем целом никак не верится, что у всех есть своя судьба. Пытаясь пробиться в сторону из центра шествия, Пьер, получая в затылок несколько обидных высказываний по поводу того, как невоспитанны молодые люди, подрезая стариков, поправляет длинные волосы. Потерев глаза руками, с непривычки не нащупав очки, он вздыхает и, отгоняя от себя тысячи мыслей, что еще не поздно сбежать, решительно направляется вперед. Массивные двери театра призывно распахнуты в стороны, так и заманивая и приглашая в себя людей. Заходя, Пьер внутренне поражается, насколько большое и светлое здание внутри. И повсюду люди, повсюду все куда-то спешат. Черкесский поправляет ворот накрахмаленной с утра рубашки и отходит в сторону, когда очередной из толпы грубо толкает его плечом, ругая за нерасторопность. Видимо, в высшем свете все всегда происходит в быстром темпе. А дальше — кутерьма. Пролеты, гардероб, снова пролеты, лестницы и люди. Поднимаясь на второй этаж, можно разглядеть прелестную выделку на стенах, взглянув наверх — массивную люстру тысячу и тысячи свечей. Яркие камушки, подвешенные за что то к ней, переливаются на свету, и этот яркий перелив отражается во всем пространстве вокруг. Снова лестница, заворот: ажурные перила и красный как кровь — нехилые сравнения для обычного студента — ковер чуть не режут глаз, но, видимо, так нужно. Запыхавшись, не до конца понимая по итогу, зачем нужно было бежать, Пьер слышит первый звонок и с замиранием сердца ищет билет. Ровные буквы названия и ряда сидения значатся в соответственных графах, и юноша, в легком замешательстве, оглядывается по сторонам, размахивая кудрями не хуже французских мадам. — Извините, не поможете… — пытается он обратиться к проходящему мужчине, но тот лишь отмахивается, что-то пробормотав, кажется, на немецком. Пьер стискивает от обиды пальцы и повторяет попытку с другим, и с еще одним, и еще. Все обходят несчастного запутавшегося студента стороной. Потеряв уже всякую надежду на то, чтобы наконец выискать свой сектор, Пьер слышит второй звонок, и волнение поднимается в нем беспокойными волнами. Он бесконечно много раз смотрит на свой билет. А после, отчаявшись получить от кого-либо помощь, решается найти свое место сам. «Первый, второй… Третий!» — найдя надпись с похожей на билете цифрой, юноша устремляется туда сквозь идущую напролом толпу. Заострив взгляд, чтобы не потеряться, он наконец отстраняется от всех, откашлявшись и вновь поправив воротник. Не так-то легко в этом, светском обществе. Дверь под надписью оказывается открытой и Пьер, переводя глаза то на нее, то на билет, пытается унять волнующееся сердце. Либо сейчас, либо… В ложе пусто, за исключением одного единственного мужчины, что оборачивается, смерив Пьера оценивающим взглядом, а после расплывается в слабой улыбке. Юноша отчего-то волнуется еще больше, и, подходя ближе к сиденьям, бормочет: — Добрый день… — на что мужчина лишь щурит глаза и тихо смеется (видимо тоже из непостижимого светского общества). Черкесский присаживается на кресло со схожим номером, что и на билете, и устремляет глаза на пустующую пока сцену. На удивление с этих мест прекрасно видно почти что весь зал, в том числе и оркестровую яму. Неужели хорошим студентам выделяют настолько престижные места? Несколько минут в ожидании третьего звонка затягиваются неимоверно. Люди затекают в зал, словно и не торопясь: в партере бегают детишки, а на балконе, держа перед собой веер, будто тот что-то скроет, целуется влюбленная пара. Сморщившись от второго, Пьер сводит руки на коленях, впиваясь ногтями в ткань, и устремляет взгляд в другую сторону. Вновь дети, люстра, оркестровая яма: последнее привлекает внимание Пьера как любителя рассматривать все новое. Вот медленно входят музыканты, начиная настраиваться; двое из них бесшумно смеются, держась за животы, пока злая скрипка не глядит на них, видимо, суровым взглядом. Звенит третий звонок, и в оркестровой яме появляется дирижер, развевая своим фраком. Тревожность отчего-то поднимается в горле и встает комом. Нет-нет-нет. Дирижер, скрипка, люстра, дети. Позади слышится тихий кашель, и Пьер вжимается в кресло. Медленно затухает свет… Чужая рука накрывает его собственную, сжимающую подлокотник кресла. Пьер внимательно разглядывает грубые костяшки, пальцы, перекрывающие его собственные, и переводит глаза обратно на сцену. Из оркестровой ямы доносятся первые аккорды, когда выходят актеры. Черкесский усердно пытается разбирать слова, что с самого начала начинает голосить актриса на высоких нотах, но мягкие поглаживания большого пальца по ребру руки отвлекают все мысли, смешивая их в кучу. Пьер перебегает взглядом со сцены на оркестровую яму и на руку мужчины, и так по бесконечному кругу. Сердце в груди отбивает ритм наравне с музыкантами. «Наверное, так и ведут себя в высшем обществе?» — если бы мысли были осязаемыми, они бы дрожали огромной дрожью. Пьер вжимается в кресло, стараясь лишний раз не шевелиться. — «Да, наверное, так и принято. Все хорошо, так и должно быть…» Музыка становится быстрее, вступают духовые, нагоняя тревожную атмосферу, и тут же на сцену «кубарем» вылетает мужчина. Отряхиваясь, он осматривает снизу вверх замолкнувшую актрису, под стать остановившемуся оркестру. Все в зале замерли. Слышно даже, как дышат в первых рядах критики. И тут же мужчина отмирает, вступают духовые и струнные, и теперь актеры поют в дуэте. Пьер внимательно вслушивается в слова, стараясь не обращать внимание на свое дыхание, слишком сбивчивое даже для первого в жизни представления. Все намного, намного сложнее… На подкорках юноша слышит отдаленно знакомое слово из тонны непонятных до этого. «Итальянский… Какой же я дурак, и как сразу мог не поня—…» Рука сжимает его собственную, отчего на ее поверхности появляются жилки и венки. Он правда искренне старается смотреть оперу, вслушивается в голоса, но чужая рука сжимает слишком настойчиво, а после, разжавшись, перекидывается через его плечо. Актеры на сцене продолжают взаимодействовать, но Пьер уже не слышит их, полностью сосредоточившись на ощущениях. «А точно ли… Позволяет высший свет себе такое?» — думает он, пока мужчина, кажется, наоборот полностью увлеченный представлением спускается чуть ниже, обхватывая за талию. Черкесский громко втягивает воздух через нос и выпрямляет спину, стараясь не задохнуться. — «Нет, нет, так точно не должно вести себя высшее общество!..» Но он не пытается как-либо отстранить от себя руку мужчины. Наоборот: прекрасно чувствует, как внизу почему-то распространяется тягучее чувство жара. Пьер опускает взгляд вниз и ощутимо вздрагивает. В голове стремительно путаются голоса. «Браво, брависсимо… Вы такой горя—… Фигаро… Отзывчивый…» Дыхание наконец настраивается на один, непонятно шумный лад. Внимание — отвлечься, только бы отвлечься — привлекают мужчины из оркестровой ямы, строящие друг другу рожицы, и тут же злая скрипка их одергивает… На паху чувствуется чья-то горячая рука. Пьер подскакивает на кресле, и, если бы сильная рука не впилась в его тело, он бы был уже далеко не в ложе. Что это было… Брюки неимоверно тянут и сковывают, переключиться не получается. В ушах гулко слышится стук, а к паху приливает кровь. Мужчина подле словно ни в чем не бывало завороженно глядит на сцену, подпирая подбородок жилистой рукой, на которой сияет перстень. Что… Что… Он пытается свести ноги, спрятать свой стыд, но лишь сильнее прижимает к себе чужую руку, отчего перед глазами рассыпаются искры. Пьер открывает-закрывает рот, как выброшенная на сушу рыба, и продолжает стискивать пальцы на подлокотниках, уже даже не стараясь смотреть на сцену. Все внимание привлекает ладонь, мерно-мучительно поглаживающая пах. А мужчине только в усладок видеть, как Черкесский вьется на кресле змеей, то ли пытаясь отодвинуться от касаний, то ли наоборот поближе к ним притираясь. Он изредка отбрасывает взгляды на Пьера, всего покрасневшего и взволнованного. Зал взрывается аплодисментами, но Черкесский не слышит этого, поскольку рука прижимается сильнее, выбивая тяжелый вздох. «Господи, что же творится в этом высшем обществе!..» — кричит затуманенное сознание. В зале зажигаются свечи, зрители, бесконечные зрители начинают гудеть, вставать, толкаться локтями, пробираясь к выходу или успокаивая детей. Но ничего из этого не приводит в сознание так хорошо, как рука, убранная в одно мгновение. Оставшись без малейшего давления в нужной области, Пьер, сфокусировав размыленный взор, оглядывается по сторонам, но никого не видит. Неужто сон… Неужто колкие шутки друзей об отстраненности и неопытности дают о себе знать. Разочарованный, не запомнивший сюжет, Пьер аккуратно встает, пытаясь всеми способами натянуть рубашку чуть ниже. Черт бы его побрал надеть все такое короткое. Под косые взгляды с другого конца зала он медленно выходит за дверь, не понимая, что только что произошло, как видит знакомую руку, точнее человека, перед собой в компании актеров со сцены. Они о чем-то негромко говорят, иногда посмеиваясь, а Пьер продолжает стоять не шелохнувшись, из-за чего потоку слушателей приходится его обходить, недовольно бормоча проклятия растущему поколению. Теперь, при тысячах свечей, мужчину можно разглядеть, поскольку в зале можно было только чувствовать его руку… Наконец, закончив диалог с актерами, мужчина отводит взгляд и замечает вздрогнувшего Пьера. Черкесский бегло оглядывает желанного пару минут назад незнакомца с ног до головы, и что-то внутри него щелкает. «Директор!» — ужасается он про себя, резко развернувшись и собравшись уйти. Крепкая хватка за руку разворачивает обратно. Пьер сглатывает ком в горле и краснеет, кажется, до корней волос, когда мужчина мягко ему улыбается, прижимаясь губами к костяшкам. — Прошу простить мне мою нетактичность, я был должен поговорить с актерами. — объясняется он, а Пьер слышит только стук сердца в ушах, по-детски испуганно смотря в чужие глаза. Мужчина, молчаливо указав рукой на дверь в конце коридора с надписью «Вход только для работников театра», торопливо возвращается к актерам, провожая юношу глазами. Пьер, до невозможности смутившись и растерявшись, стоит несколько мгновений, не понимая, что от него хотят, но все же сдвигается, направляясь к указанной двери. Тяжелая, она открывается внутрь, и как только Пьер входит внутрь, захлопывается, чуть ли не пиная того в спину. Сморщив нос на такое поведение в «высшем свете», юноша оглядывает длинный светлый коридор, куда вошел, и продвигается вперед. Перед ним открывается вид тысячи гримерок, закрытых и открытых, пустых и с шумными, общающимися актерами и оркестром. Что-то внутри зовет его идти дальше и, под косые взгляды «работников театра», он доходит до двери с надписью «директор». Помявшись на пороге, он неуверенно хватается за ручку, приоткрывая дверь и проскальзывая как можно более незаметно внутрь. Почему-то от мысли, что он имеет право заходить в кабинет директора только из-за того, что произошло в зале, его мутит. Впрочем, не все так плохо. Кабинет у директора в меру просторный и уютный. Длинный стол, сделанный из темного дерева, отделяет два кресла, одно из которых очевидно принадлежит самому мужчине. Вдоль стен стоят шкафы, внутри которых находятся или книги, или какие-то бумаги. Заинтересовавшись более в первом, Пьер любопытно ведет пальцем по одной из книг, склонив голову в попытке прочитать название. — Как относитесь к русским писателям? — Черкесский совершенно не различает, когда мужчина успевает войти в кабинет, при этом щелкнув затвором, (причем так бесшумно!) и резко разворачивается, встав едва ли не по стойке смирно. Директор, ухмыльнувшись такой реакции, проходит к своему креслу, продолжая незаконченную мысль. — Говорят, они нескверно пишут. Слова не идут, мысли не идут, взгляд приковывают руки, кругом обводящие стоящую на столе рюмку. Словно специально медленно они скользят всеми пальцами поочередно по грани, и, заметив большой интерес, их владелец помещает большой палец внутрь, изнутри очерчивая рюмку. В паху вновь отдает «разрядом тока», и Пьер, широко распахнув глаза и тут же вернув в обычное положение, схватился за подол рубашки. Усмехнувшись, директор облизывает губы, показательно закусывая нижнюю, и пронзает юношу взглядом ярких голубых глаз. — Ну так как, голу-убчик? — тянет он последнее слово, сладостной патокой играя своим голосом, снижая до хрипоты и естественного баса. — Да, — выдает Пьер на все вышеизложенные мысли, просто подытоживая, что никак их не слушал и ушел в размышления. — Что же, кажется, вы впервые в театре, не так ли? — слишком быстро раскусив его, спрашивает директор, в ожидании подперев подбородок рукой. — Да. — кивает головой Пьер, в волнении сминая край рубашки, что никак не хотела прикрывать пах, хотя юноша уже о нем и забыл, полностью погруженный во что-то отвлеченное. — Наверное, первое впечатление у вас просто незабываемое. Не каждый день удается попасть на такие значимые оперы. — Пьер продолжает смотреть невидящим взглядом на чужие пальцы. — Кажется, вы совсем молодой студент? — Да. — В нынешнее время довольно трудно быть студентом. Но вы выглядите человеком умным, иначе зачем бы вам здесь быть? Глупцы никогда не поймут всего искусства музыки. — о, если бы Черкесский знал, какие мысли родились в чужой голове, он бы ни за что не позволил бы себе согласиться на вопрос, даже не вслушавшись в его смысл. Но — увы! — у судьбы тогда были совсем другие планы. — Вы кажетесь мне очень приятным собеседником. Может, и на колени передо мной встать изволите? Пьер утвердительно кивает головой, согласно хмыкнув. Мужчина расплывается в ухмылке и дожидается, пока до студента дойдет смысл сказанной фразы. Пьер стоит пару мгновений в замешательстве, почему сладкий голос прекратил говорить, когда до него вдруг доходит, на что он согласился. Нет-нет-нет, это ошибка, это… Он поднимает глаза на директора, а затем на руку, согнутую в локте на столе и манящую средним и безымянным пальцами к себе. Взгляд мечется по всей комнате, юноша заливается краской похуже, чем на представлении, как вдруг голос, тем же размеренным голосом, вторит просьбу — не просьбу, приказ — еще раз, и, плевав на все законы, доверившись сердцу, студент подходит ближе, за стол, и «грозными» глазами смотрит на незнакомца. Грозный взгляд больше походит на стесненного котенка… — Ну же, я не стану ждать, голубчик, не потерплю такого! — он подносит руку к губам, театрально — действительно, нельзя забывать, что они в театре — прижимая подушечки пальцев к нижней губе, отчего приоткрывается рот. — Меня зовут Франк, — ухмыляется в придачу мужчина, словно зная, какие мысли лезут в голову юноше. «Фр-ранк». «Рад знакомству» сейчас бы прозвучало слишком неуместно, поэтому Пьер лишь кивает и медленно, нерешительно оседает на пол между разведенными в сторону ногами, облаченными в строгие темные штаны. Он неуверенно упирается руками в чужие колени и поднимает взгляд исподлобья, словно спрашивая разрешения, позволенно ли ему вообще прикасаться. — Не бойтесь меня, право слово. Не убивать же вас я собрался. — ласково-насмешливо говорит Франк, подцепляя подбородок пальцами и склоняясь ближе к чужому лицу. Пьер с нескрываемым восторгом смотрит в почти что чисто-голубые лукавые глаза. На губах чувствуется дыхание, но поцелуя за ним не следует: вместо этого Франк откидывается на спинку кресла. — Приступайте же. Черкесский опускает взгляд и тянется пальцами к краю штанов, чтобы чуть приспустить их (Франк в этом ему помогает) вместе с нижним бельем, чтобы достать оттуда пылающую плоть. Стоит лишь чуть обхватить ее у основания, как сверху слышится довольный вздох. — Я… — Пьер мямлит себе под нос, не осмеливаясь поднять стыдливые глаза. — У меня еще… Я… Никогда не было… — Тшш, — затыкает его Франк, опуская жилистую ладонь на его кудрявые волосы и сжимая их меж пальцев. Пьер, перебарывая внутренние тревожности и взвешивая все «да» и… «да». Аккуратно придвинувшись ближе так, что на члене чувствуется горячее сбившееся дыхание, юноша, вытащив пару раз язык просто так, под настойчивым взглядом голубых глаз, ведет языком от основания до головки. Руки на волосах сжимаются чуть сильнее, направляя и подталкивая «малыша» — как слышат красные от стеснения уши — к действиям. Убрав зубы, он медленно берет в рот головку, останавливаясь и обводя ее языком. — Умница, Пьер, — откуда тот знает его имя отнюдь не то, что сейчас волнует сердце юноши. Он поступательными движениями старается брать все больше и больше, продолжая поглаживать рукой у основания, тем самым компенсируя свою неумелость. но Франк этого, кажется, совсем и не замечает: он крепче сжимает в пальцах кудрявые волосы и широко ухмыляется, опустив взгляд вниз. — Вот так, да. — подбадривает его директор, отчего Пьер начинает работать ртом в два раза усерднее, совсем забыв о том, что пару минут назад страшно жалел, что согласился. — О, вы выглядели таким невинным тогда, в ложе. Забрели не на свой ряд. Но знаете, может, это и к лучшему, иначе бы сейчас не было ничего такого. Вы были так чувственны к каждому моему касанию, мне так нравилось смотреть, как в вас мечется жажда. Столь юны и недоступны, о, какая мне честь быть у вас первым. Я обещаю, что вам понравится, настолько, что вы никогда в жизни этого не забудете. На конце фразы его голос опасно-сладко опускается, переходя почти на шепот. Пьер смотрит на него удивленными глазами и с чмоком выпускает плоть. Болезненно гудят уголки рта с непривычки (да и откуда бы), но, подождав пару мгновений под чужим внимательным взглядом — на удивление, Франк не торопил его, будто знал, что так будет — насадился на всю длину, кое-как подавив рвотный рефлекс. Франк все лепечет что-то шепотом на ухо, оглаживая «своего мальчика». Его рука уверенно скользит под ворот злосчастной рубашки, и, отстранившись с каким-то грустным взглядом, Пьер таращится на директора, ожидая, что тот хочет. Самостоятельно расстегнув чужие пуговицы и стащив ткань с горячего юношеского тела, директор пристраняет руки к соскам, специально следя за чужим взглядом. — И сейчас, когда мои руки, на которые вы смотрите постоянно и чуть ли не течете по ним, гладят и делают вам приятное, а вы и не против такого исхода, кто же еще скажет, что вы стеснительный юноша? — он сжимает соски в пальцах и, разжав, обводит по кругу; одну руку Франк преподносит к чужому рту, надавливая на нижнюю губу и проникая в податливый рот, тут же возвращая слегка смазанные пальцы на место, давая еще большее трение и вслушиваясь в чужие сдержанные стоны. Пьер плавится, в самом деле «течет» от чужих умелых рук. Он закусывает губу, волнительно смотря на пальцы, на руки, а после поднимая невинный взгляд на Франка, который лишь улыбается, с удовольствием следя за реакцией. Юноша сглатывает вязкую слюну во рту, желая только одного: больше, чувствовать больше прикосновений этих рук. Но не всем желаниям суждено сбыться (по крайней мере, не сейчас). Франк отстраняется, слыша разочарованный жалобный вздох, и нахально улыбается, будто бы совсем не виноват в таком поведении студента. — Идите сюда. — зовет он, похлопав себя по ноге. И Черкесский аккуратно поднимается с колен, только теперь ощущая, как же их саднит, чтобы пересесть на чужие. Он держится ближе к краю, будто бы боясь соприкасаться с уверенным станом директора, но тот самолично пересаживает его как можно ближе к себе, вцепившись пальцами в бедра. — Нашли кого стесняться. — мягко смеется он и наконец-то накрывает губы юноши своими. Пьер стесненно опускает голову вниз, держась за чужие плечи — позволили. В голове слышится один отдаленный стук сердца и быстрое течение крови. Франк нашаривает «зрительный» контакт: ведя рукой перед опущенной головой юноши, он аккуратно задирает его подбородок, пододвигая к себе. Мальчишка словно совсем, в край обезумел от происходящего — яркие глаза мечутся туда-сюда с рук на собственном лице на чужие зрачки. Он медленно, какими-то рывками приближается к мужчине, пытаясь унять дыхание и мысли, и, решившись, вмиг пристраняется к нему, в буквально смысле впившись в губы. Франку приходится отвести руку и переложить ее на щеку, в попытках утихомирить мальца и заиметь возможность нормально вести. — Тише, голубчик, тише. — успокаивающе шепчет Франк, когда Пьер отстраняется, пытаясь перевести дыхание. Может быть, будь это какой-нибудь другой студент или студентка, директор разозлился бы на неопытность — с такими всегда много мороки. Но смотреть на то, как мальчишка действительно старается, было слишком… Соблазнительно. — Вот так, смотрите. И он еще раз осторожно припадает к чужим губам, ласково проталкиваясь в рот языком. Пьер удивленно всхлипывает и прижимает мужчину за шею к себе ближе, пробегаясь кончиками пальцев по загривку и пытаясь следовать за его губами. Крепкие руки начинают изучающе бродить по изящному юношескому телу: поглаживают вздрагивающий живот, осторожно перекатывают между пальцами соски, оводят стройные плечи. Черкесский вьется ужом, отчего трется о чужую плоть, чем, несомненно, приводит директора в восторг. Столь чистый юноша, который совсем скоро будет осквернен запретной любовью, которую они оба так жаждут… Пьер всхлипывает, выводя из мыслей, когда руки гладят спину, заставляя выгибаться и прижиматься оголенным торсом к чужой одежде. Факт того, что директор все еще остается одет, до крайности смущает Черкесского, поэтому тот неуверенно тянется снять с него хотя бы жилет. Подставляясь под нелестные касания маленьких, по сравнению со своими, рук, Франк, выгибаясь, ждет. Ждет, ждет. Ему слишком интересно, на что же готов и решителен этот юноша. Юноша тем временем уже стаскивает с директора рубашку, припадая руками к ключицам и груди, и тянется ниже, оглаживая до сих пор не скрытый за тканью член. Франк неожидающе ахает, усмехаясь торопливому, но столь неопытному любовнику. — Умница, голубчик, да, вот так, — постоянно подбадривает он, гладя одной рукой чужие пряди, а второй вжимаясь в кресло до побеления костяшек. Этот юнец не так прост, как кажется. «Да, вот так, давай…» — Ах, — несдержанно вырывается то ли у Франка, то ли у Пьера, но они оба, даже не сговариваясь, решают игнорировать этот факт. Дверь закрыта, и это главное. Внезапно одна из рук Франка, до этого сжимающая подлокотник, резким движением смахивает почти все содержимое на столе. На пол летит даже рюмка, чудом не разбившаяся. Испуганный Пьер поднимает глаза, думая, что это он сделал что-то не так, но Франк лишь успокаивающе целует его, подхватывая под бедра и вставая с кресла. Юноша оказывается легким, наверное даже слишком. Директор проходит всего пару шагов, только чтобы бережно уложить его на поверхность стола, нависнув сверху и смяв немой вопрос в поцелуе. Черкесский охает, когда чувствует, что чужие руки стягивают с него брюки. Он приподнимает бедра, помогая избавиться от такого ненужного сейчас предмета одежды, за что получает благодарный поцелуй в плечо. Сильная ладонь вновь принимается мять его пах сквозь слой белья, что в разы увеличивает чувствительность, заставляя мелко поддрагивать и тихо хныкать от нетерпения. Когда Франку кажется, что мальчишка раскрыт для него до невозможного, он медленно стягивает с него оставшуюся ткань (опять же не без помощи Пьера, что наблюдает за этим всем из-под полуприкрытых век) и, раздвинув ноги и схватив Черкесского под колени, касается губами головки. Затыкая рот плотно прижатыми руками, Пьер, запрокинув голову, закатывает глаза и, сам того не ожидая, поддает бедрами ближе к сладкой близости. Горячий юркий язык проходится по всей длине и его обладатель умело вбирает сначала наполовину, и — почти сразу — до конца. Движения на миг прекращаются, Черкесскому хочется взвыть от того, как же, черт возьми всех, сейчас хорошо. Директор уверенно двигает головой вверх-вниз, периодически кидая чуть ли не голодные взгляды на лежащего юношу. Такой прекрасный, податливый, неумелый и смущенный, он заводит настолько, что в голове вместо связных мыслей отдает лишь пустота: хочется, чтобы это продолжалось вечно, — своеобразное препятствие из рук оказывается разорванным ладонью Франка, прижимающей к поверхности и настаивающей, чтобы все звуки скрыты не были. — Я хочу оценить ваши способности, голубчик. Кто знает, может, ваш голос настолько прекрасен, что мне будет выгодно оставить вас здесь, возле меня в театре. — ухмыляется он, на миг поднявшись на уровень чужих глаз, и смазано целует в покрасневшую щеку. Пьера передергивает: он стискивает пальцы на чужих массивных плечах и скулит тихое: «Франк…» — Да, именно так. Не стесняйтесь никого, ведь, если вам все же выпадет участь остаться здесь, вы будете проводить все время со мной… Он опускается обратно и пропускает пылающую плоть в свою глотку, на миг замирая. По столу проходит крупная дрожь от того, насколько Пьер выгибается в спине, едва ли не складываясь напополам, и пытается вслепую нашарить ладонями чужие волосы, чтобы не отпускать как можно дольше, чтобы момент блаженства не заканчивался никогда. Размеренные движения переходят в грубые и резкие, руки все сильнее запутываются в чужих вьющихся волосах, и в мыслях Франк безмерно рад, что провернул такую аферу уже после спектакля. Не каждый день в ложу заходят молоденькие растерянные студенты, от которых слюни текут, стоит только открыть глаза. Пьер слегка входит во вкус, тая в мужских руках — точнее, губах. Он забрасывает ноги тому на спину, скрещивая за шеей и аккуратно притягивая к себе ближе, пока директор не вынимает член изо рта, начиная помогать себе рукой, исцеловывая бедра. — Фр-ранк, я!.. — пытается что-то сказать юноша, но коротко стонет от еще одного чувственного поцелуя на внутренней стороне бедра. Он старается хоть немного поддаваться вверх навстречу руке, которая весь спектакль не давала ему покоя. — Это слишком. А-ах! — Дышите, голубчик, дышите. — улыбается на это директор, начиная лишь быстрее водить рукой, всякий раз задевая чувствительную головку большим пальцем. Но Пьер не внемлет этим словам: в ушах все сливается в гул, из которого отдаленно слышится хриплый голос Франка. — Как хорошо… — стонет он не своим голосом, опуская взгляд вниз. Кто же мог подумать, что любовь с мужчиной может оказаться такой… Желанной и приятной. Приятной до невозможности, до дрожи в коленях и громкого вскрика, когда Франк широко лижет головку, смотря глаза в глаза. Затуманенный взгляд ненароком влечет вытянутая перед глазами рука, сжимающаяся в кулак и тут же разжимающаяся обратно, что, вмиг прильнув к юношескому телу, ведет дорожку по соскам и вниз, доходя до паха. При каждом малейшем движении появляющиеся венки становятся все более яркими, приковывая к себе. Вторая рука также нелестно двигается, то щекоча, то доводя почти до пика и тут же отпуская. Голубые глаза-океаны направлены точно на «жертву», которая то и дело норовит ногами зажать мужскую шею и лишь из последних сил контроля от этого воздерживается. Дыхание опережает мысли и, кажется, всю вселенную, и через несколько настолько сильно отдающих непонятным током движений Пьер со стоном кончает, изливаясь в чужую руку, бережно оставленную для подобного момента. Мужчина снизу улыбается, в догонку лепеча тысячи и тысячи поощрений и пошлостей, но, словно находящийся в вакууме сладостной пелены, мозг почти не пропускает к себе подобные фразы. Пьер не открывает глаза, стараясь запомнить первый в жизни момент полного наслаждения, но чувствует, как два пальца надавливают на его нижнюю губу, прося впустить. Черкесский послушно открывает рот и тщательно вылизывает фаланги, перекатывая их по языку и стараясь случайно не прикусить, пока Франк увлеченно расцеловывает все его тело. После нескольких минут самозабвенных ласк умелых губ Пьер вытаскивает пальцы изо рта, дрожащими руками подтягивая директора ближе к себе и слепо целуя его куда-то в подбородок. Что-то вроде своеобразной немой благодарности, которую Франк предпочел перенести на собственные губы. Резкая вспышка боли вынуждает Пьера неожиданно прикусить губу Франка и попытаться отстраниться от него. Пальцы, смазанные его же слюной, пытались проникнуть внутрь мелкими поступательными движениями. — Ф-франк, постойте, мне больно!.. — жалобно скулит он, ища помощь и поддержку в чужих голубых глазах. Директор секундно останавливается, приникая к юноше губами и постепенно продолжая свои идеи, лихорадочно шепча: «Вот так, мой мальчик, умничка, лучший мальчик, да, какой ты узкий…» Но Пьеру не до сумбурных мыслей, он прижимает свою руку к свободной чужой, наконец переплетая пальцы, словно ища поддержку, и, получая ее в виде сжатия обеих рук, шумно выдыхает, поворачивая голову вбок. Прекрасные юношеские ласки будут продолжаться вечно, пока один из них не устанет, а бесконечные походы в театр будут напоминать о сладостных мгновениях. Вот так, мои мальчики, может окончиться любой поход в театр, не стоит ли сходить и вам?