Избегая света

Кино закончилось. Началась реальная жизнь. Осознание этого факта пришло с ощущением ледяной пики в затылке. Все, что было до - это фильм, и он закончился. Только что была яркая, захватывающая картинка, и вот по экрану уже ползут ленивые титры. Сейчас, в моменте - ощущается как выход из кинозала. Обратно в реальную жизнь. Отряхивая полудрему впечатлений. Возвращаясь в реальный мир, полный звуков, запахов, движения. Его шаги уже звучат в коридоре. Чуть шаркающая фирменная походка, так легко узнаваемая. Его хриплый голос где-то за углом. Я уже выучила этот голос - последние полтора месяца я слышу его каждый день. - Ну и что она опять натворила? Нарочито небрежный, уставший тон, задача которого - ясно показать, что со мной такое случается не в первый раз. И даже не во второй. Дежурный отвечает что-то, не разобрать. Слишком тихо, словно бубнит себе под нос. - Да чушь это все, не убивала она никого. Наверное опять накидалась и бредила. Она на учете у нарколога, по кокаину. Отучаем потихоньку, как можем. Говорит уверенно, четко и громко, голос усиливает эхо в коридоре. Шелест бумаг. Мне не нужно видеть их, чтобы понять. Да, та самая справка. Да, она настоящая, с печатью диспансера. - А вы кем приходитесь? - спрашивает дежурный повысив голос так, что его наконец-то отчетливо слышно. - Старший брат, - отвечает не задумываясь, ответ приготовлен заранее. - Ну а че делать, все-таки родная кровь, какая бы ни была. Они о чем-то договариваются вполголоса. Затем кто-то двигает стул. Гремит связка ключей. В коридоре раздаются шаги - звонко стучат каблуки дежурного, а за ними аккомпанементом звучит та самая чуть шаркающая походка. - Ну что, протрезвились? - громко спрашивает полицейский, подходя к решетчатой двери. - За вами брат приехал. Повезло вам, что родственники так небезразличны к вашему горю. Я стараюсь не поднимать взгляд. Сквозь спутавшиеся пряди черных волос смотрю на синие форменные брюки. Лязгает замок, открывается решетка. Форменные брюки отходят в сторону. Вперед выходят черные джинсы. Я наклоняю голову вниз и смотрю на блестящие ботинки. - Выходи, - он говорит ровно, спокойно. Я молчу. Какой-то инстинктивный, безотчетный страх сковывает изнутри. Словно коркой льда покрываются мышцы, леденеют сосуды и кровь застывает в жилах. - Поехали домой, дома о твоем поведении поговорим. Он по-прежнему спокоен. Но за этим спокойствием таится буря. Пока я в клетке - я в безопасности. Но едва я выйду, окажусь в его власти - эта буря обрушится на меня всей своей неотвратимостью. - О старике подумай, полночи из-за тебя не спал. Этот аргумент срабатывает. Я поднимаю взгляд. Встречаю его карие, насыщенного медового цвета, глаза. Небольшая щетина, он никогда не бреется с вечера, видимо с утра побриться так и не довелось - выдернули срочным звонком. А причиной тому могу быть только я. Кожаная куртка с меховым воротом. Шелковый черный шарф, как у бандитов из старых сериалов. Черная футболка укрывает его физические кондиции от неравнодушных взглядов. От него пахнет сигаретами - дорогими, хорошими сигаретами. И чем-то еще. Чем-то твердым, уверенным в себе. В воздухе почти неуловимый запах тестостерона, но я остро чувствую его. Такой резковатый, но в то же время такой приятный. Убойная смесь, в сочетании с адреналином. Мужчина отходит в сторону, приглашающим жестом выманивает меня из камеры. Обезьянник или временное содержание - я не знаю, как это называется правильно. Он берет меня под локоть - от его прикосновения словно ток пробивает по нервам - и аккуратно выводит наружу. Я рефлекторно запускаю пальцы в прическу, но чувствую как они вязнут в слипшихся комьях волос и отпускаю укладку - этого уже не спасти, здесь поможет только горячий душ, шампунь и уходовая маска. - Не забудьте, - дежурный зашел в камеру, осмотрел, и теперь весьма любезно подает мне мою сумочку, такой небольшой черный конвертик на тонком ремешке. Моя маленькая безопасная норка больше не принадлежит мне - тяжелая решетка с лязгом встает на место и полицейский запирает замок. Мне страшно. Впервые за все это время мне действительно страшно. Я еще не осознаю масштаба всего произошедшего, и слабо представляю какие силы оказались вовлечены в эту историю, но интуитивно чувствую, насколько воздух вокруг нас наэлектризован. А импульс исходит от моего утреннего освободителя - это для меня сейчас главный источник смертельной опасности. Он тянет меня за собой, по коридору. Я придерживаю ворот пуховика, прикрывающий рваное платье, семенящей походкой на высоких шпильках переступаю с места на место, подворачиваю ногу и чуть не падаю. Они вдвоем с полицейским подхватывают меня под руки. - Кто это у нас так славно накидался вчера? - делая вид, словно ничего не произошло, он пытается иронизировать. Я слишком хорошо знаю человека, который приехал утром в отделение полиции, чтобы вызволить меня из-за решетки. И я слишком хорошо знаю цену его иронии. Меня сажают за стол. Я невидящим взглядом просматриваю бумаги, подписываю внизу. Они о чем-то говорят с дежурным, мне уже нет до этого дела. Для меня, наверное, уже все решилось. Мы выходим на улицу. День режет взгляд белизной свежего снега. С непривычки, после полумрака казенных помещений, я зажмуриваюсь, прикрываю глаза ладонью. Воздух покалывает ноздри морозной свежестью - после духоты полуподвальных казематов, он действует словно наркотик, хочется дышать и дышать. Муторное похмельное состояние постепенно отпускает. У края тротуара, рядом с невысокими, стройными, чуть наклонившимися черными деревцами стоит черная же БМВ, Е65. Меня довольно деликатно усаживают на переднее пассажирское сиденье и пристегивают ремнем безопасности. Машина выезжает на одностороннюю улочку, некоторое время петляет по местным дворам. Меня все это утомляет, я закрываю глаза и пытаюсь вздремнуть. - Подруга, ты не расслабляйся, - говорит мой освободитель. - Нам еще предстоит неприятный разговор. - Убивать будешь? - тихо спрашиваю я. Бэха проезжает большой перекресток, уходит направо и вверх, по кольцевой дороге. - Зачем убивать? - флегматично спрашивает он. - Наказывать буду.

***

Редкими снежинками насыпает свежий декабрьский снежок. Машина движется ровно, уверенно. Он не превышает скорость, не пытается лавировать в потоке. Справа проносится какой-то истеричный Мерседес на блатных номерах, перестраивается из первого ряда в третий. Мой личный водитель остается непоколебим, внешне никак не демонстрирует раздражения привычками некоторых участников движения. Мы подъезжаем на место. Он оставляет Бэху на придомовой территории, не закатывая в подземный гараж. Глушит мотор. Выжидательно смотрит на меня. - Ну, пошли? Я распахиваю дверцу. Осторожно выхожу на присыпанный белым, мягким снежком асфальт. Ступаю плавно, слегка семенящей походкой - на таких шпильках упасть, поскользнувшись на снегу, проще простого. Страха уже не осталось, словно пуховик с меховым воротом я набрасываю на плечи черную вуаль обреченности. Мы входим в просторный и светлый холл. Консьерж смотрит на экран видеонаблюдения, не обращая на нас внимания. Лифт в считанные секунды поднимает на 17 этаж. Он отпирает пару замков, и распахивает тяжелую, массивную дверь в квартиру, я каким-то чудом переставляю через порог негнущиеся ноги, чтобы не упасть. Пока он разувается - прохожу в салон, как была, в туфлях на высокой шпильке и псевдоплатформе. Сапоги жалко - остались в раздевалке клуба. Настоящая замша, Италия, на шпильке. Сапоги таких денег стоят... Он проходит мимо меня, сразу к бару. Открывает стеклянную дверцу, достает бутылку и наливает полный стакан. Протягивает мне. Я отрицательно мотаю головой. Все еще мутит. Пить после вчерашнего совсем не тянет. - Выпей, - он настаивает. Я снова молча отказываюсь. - Ну смотри, после бухлишка легче было бы, - говорит он, делает глоток из стакана и ставит его в бар. Было бы что? Ничего. В смысле, хорошего для меня - ничего. Это я уже догадалась, едва только проснулась в полицейском участке, на деревянной лавке, прислонившись спиной к бетонной стене. И потому сейчас, с уверенной обреченностью, иду через просторный светлый зал. По центру салона стоит угловой диван, прямо напротив огромной панорамы из стекла. Я снимаю пуховик и кладу на подлокотник. Сверху опускаю разорванное платье, остаюсь в нижнем белье и чулках - как же так получилось? Ах, да, это меня ночью в клубе, во время задержания немного помяли. Вообще позор, конечно, пить надо меньше... Я кожей чувствую движение воздуха - это он подходит сзади. Хватает меня за волосы - я против своей воли наклоняюсь назад - и швыряет куда-то вперед. Я перекатываюсь через диван и падаю на паркет, больно подвернув лодыжку. Удивительно, если окажется, что на таких шпильках - мне удалось не переломать ноги. Я лежу на паркете и чуть слышно поскуливаю. Дыхание прерывистое, больно ударилась спиной. - Дорогая, ну ты там как? - громко спрашивает он. Опираясь на диван, я с огромным усилием приподнимаюсь на руках. Он резким движением выдергивает ремень и стягивает с себя джинсы. Его куртка уже лежит на полу. - Ты совсем с ума ё....улся? - спрашиваю я. Голос дрожит от нахлынувшего страха, каждый вздох отдается болью где-то меж лопаток. Говорить тоже немного больно. На глазах наворачиваются слезы. - Дорогая, что такое? - спрашивает мой утренний освободитель, старательно изображая какое-то подобие сочувствия. - Ты ушиблась? Больно? Ну иди, я тебя пожалею. Он стоит передо мной в одних трусах-боксерах и наматывает кожаный ремень на широкую ладонь. - Оставь меня в покое, - я пытаюсь говорить уверенно, но голос дрожит и срывается на жалобное повизгивание. Он ничего не говорит, замахивается, и мне на спину опускается с хлестким звуком черное полотно ремня. Я падаю на диван, на собственные локти, и начинаю реветь навзрыд. Он берет меня за плечо. Выбрасываю правую руку, дотягиваюсь - длинные ногти оставляют красные ниточки на его волосатом локте. Он ничего не говорит. Хватает меня за волосы и тянет вверх, заставляя встать. Перехватывает под локоть и толкает вперед. Я делаю несколько шагов и спотыкаюсь, в последний момент успеваю схватиться за перила и мягко опускаюсь на широкие ступени, у подножья лестницы на второй этаж. Хлестко, обжигающе, кожаное полотно опускается на мою спину. Крик вырывается из моей груди как-то сам, по собственной воле. Кричать бесполезно - на верхние два этажа только один этот пентхаус. Остается только плакать. Его твердые как арматурные прутья пальцы сжимают мое плечо. Я послушно поднимаюсь, держась за металлические перила в стиле хай-тек. - А ты как думала? - спрашивает он. - Накосячила? Надо отвечать. Мы поднимаемся на второй этаж, он распахивает дверь спальни. Я стою на пороге в нерешительности. Мощный толчок в спину, несколько шагов вперед, по инерции, а позади меня захлопывается дверь. Плотные шторы задернуты. Сквозь них все равно пробивается какая-то часть солнечного света, подсвечивая комнату нежно-розовой пастелью. У стены огромная кровать с тяжелым, темным пологом. Я сама выбирала эту кровать - так хотелось почувствовать себя принцессой из любимой детской сказки. Но в реальной жизни у принцесс все по-взрослому. Он толкает меня на кровать, я падаю и соскальзываю на пол. Мужчина хватает меня за плечо - сильно надавливая пальцами, точно будет синяк - выволакивает на кровать и придавливает коленом. - Пусти, - я чувствую, что задыхаюсь. Мой мучитель заламывает мне руки за спиной, связывает запястья кожаным ремнем. Потом берет меня за талию, и стаскивает нижнюю часть тела с кровати. Ногой раздвигает мне бедра. - Ты что делаешь? - взвизгнула я. - А как ты думала, моя хорошая? - я чувствую, как крепко держат меня ниже талии его руки. - Хотела быть бабой? Ну так баб и наказывают по-другому...

***

Простыня выпачкана небольшими темными пятнами высохшей крови. Я лежу на левом боку, посередине кровати, подтянув колени к подбородку и обхватив руками подушку. Слезы как-то сами закончились, внутри ощущение пустоты и тянущей, протяжной боли. Он входит в спальню. В руках держит свернутое толстой колбаской белое махровое полотенце и что-то еще - мне не видно, и смотреть совсем не хочется. Полотенце опускается на кровать возле моей головы. Он садится рядом. - Я же тебе не зря сразу сказал, по синей волне легче было бы... Молодец какой, позаботился. Рядом с полотенцем он ставит бутылку французского красного сухого, моего любимого. И огромный стеклянный бокал, на тонкой ножке и с зауженным горлом - он знает, я пью вино по-правильному. Я набираю полные легкие воздуха, и выдыхаю. Меня потряхивает. - Ты чего это, знобит? - неожиданно спрашивает он, и набрасывает на меня край огромного, толстого одеяла, прикрывает ноги и тело до плеч. Мерзнуть я и вправду не люблю, спать предпочитаю в прохладе, а бодрствовать - в тепле. - Больно? - он спрашивает, и внезапно в его голосе начинает звучать искреннее сочувствие. - Что же делать, это только на зоне хуем не наказывают. - Лучше бы ты меня убил... - с трудом выдавливаю из себя, голос дрожит и я снова срываюсь на плач, в этот раз тихий, прерывистый. - Э, нет, дорогая, это не вариант, - он кладет мне на спину свою грубую, сухую, шершавую ладонь. Такую тяжелую и горячую. Некоторое время он молчит. Я стараюсь привести дыхание в норму. - Ты пойми, мы с тобой в одной лодке, - наконец вздыхает мой насильник. - Если мне придется тебя убить, то следующим уберут меня. Я молчу, осмысливая его слова. Он отнимает ладонь от моей спины, берет штопор и начинает открывать вино. - Почему? - тихо спрашиваю я. - Я слишком много знаю о тебе, и обо всем этом мероприятии, - отвечает он. - С тобой возятся до тех пор, пока игра стоит свеч. Когда ты станешь стоить слишком дорого, тебя спишут. А меня приберут как самого главного свидетеля, - тут он отвлекается от своего занятия, внимательно смотрит на меня. Снова кладет ладонь мне на спину и начинает ласково поглаживать. - Мы с тобой в одной лодке, киска. Пока есть ты - есть я. Он выдергивает пробку из бутылки и наливает бокал на две трети. Слегка болтает, смотрит вино на свет. Протягивает бокал мне. - Пей. Я почему-то послушно сажусь на колени, укрываюсь одеялом и беру бокал из его рук. Делаю глоток. - Мойся, приводи себя в порядок, возвращайся к жизни, - он говорит отрывисто, небрежно. - Сейчас начальство приедет, будет твои ночные полеты разбирать. Я смотрю на него, не отрывая взгляд. С какой-то нелепой надеждой. - Ну что? - спрашивает он. - Да не смотри так. Если бы решили грохнуть, не наказывали бы. Ты же не думаешь, что я это делал из личной инициативы? Я делаю большой глоток, не чувствуя вкуса. Внутри постепенно теплеет - алкоголь действует. Дыхание выравнивается. Похмельный туман в голове рассеивается, отчасти благодаря и выброшенному в кровь адреналину. Ко мне постепенно возвращается способность рационально мыслить. Беру полотенце, пытаюсь встать - ноги скручивает болью, видимо отсидела их... - Осторожно, - он поддерживает меня за руку, пока я высвобождаю из-под попы голени, вытягиваю вперед себя. Колкая боль, словно вяжет от бедер до самых лодыжек. - Вино мне в ванную принесешь? Он смотрит на меня, на пустой бокал, на бутылку, потом снова на меня. - Нет, не надо тебе больше. Развезет. А разговор будет серьезный. Я обхватываю колени руками. - Сам приедет? - Нет, ему не по статусу. Он берет полотенце, идет в ванную комнату. Я слышу, как в кране журчит вода. Наливаю в бокал до половины, чуть взбалтываю вино, смотрю на свет - люблю насыщенные, темные оттенки. - Дорогая, ванна ждет! - кричит он. Я залпом выпиваю бокал, осторожно встаю на теплый паркетный пол. Убедившись, что чувствую твердый фундамент под ногами, не спеша иду к платяному шкафу, достаю свежее белье и трикотажное платье с длинным рукавом. Ужасно хочется чистоты, хочется пахнуть розой и жасмином, а не камерой полицейского отделения, мужским потом и смазкой презервативов. От одного воспоминания меня передергивает. Так, спокойно. Возьми себя в руки. К этому надо относиться как к рабочему моменту. Я захлопываю шкаф и вижу его отражение в зеркале на дверце. - Душ контрастный прими, - советует он. - Хорошо тонизирует, особенно с бодуна. Человеком себя почувствуешь. Есть хочешь? - Хочу, - отвечаю я, прохожу мимо него и захлопываю дверь в ванную, запираю на замок. И выдыхаю. Здесь я снова чувствую себя в безопасности. Не так, как в полицейской клетке, но хотя бы закрытой от его глаз. - Я по части еды насуечу чего-нибудь! - кричит он через дверь. - Японскую кухню заказать? - Закажи! Я бросаю вещи на стиральную машинку, прохожу в угол - здесь матовое стекло и огромная ванна-джакузи. Наливаю немного пены и бросаю примерно половину столовой ложки соли для ванн. На краю уже стоят артиллерийской батареей скрабы, гель для душа, маска для тела, шампуни и средства по уходу за волосами. Я опускаюсь в горячую воду и на ближайшие сорок минут весь мир перестает для меня существовать.

***

Алмаз наконец-то приехал. Прорвался через бесконечные пробки. Припарковал черный Мерседес где-то там, внизу, у подножья стекляно-стального клыка, выросшего в жилом массиве предвестником перемен и точечной застройки. О приезде высокого гостя возвестил глас моего персонального цербера, донесшийся из салона. Я успела приготовиться - досушила волосы феном, влезла в алое трикотажное платье с круглым вырезом и длинными рукавами. Слегка подрисовала физиономию, чтобы не выглядеть такой уж уставшей, сунула ноги в туфли на высокой шпильке и спустилась по лестнице. Алмазу под пятьдесят. Высокий, подтянутый брюнет, в безупречном черном костюме. Белая рубашка в тон пробившейся сквозь шевелюру седине. Строгий черный галстук в тонкую диагональную полоску. Он сидит в моем любимом кресле, поставив в ногах черный кожаный дипломат. Я прохожу через зал, отстукивая по паркету барабанную дробь шпильками, и опускаюсь в кресло напротив. Мой цербер встает за спиной. Алмаз подается вперед, опирается руками на широко расставленные колени - из-под манжет рубашки выглядывают сухие, жилистые руки. - Косяк спорола? - строго спрашивает начальник. Вопрос риторический, но тем не менее, отвечать надо. - Спорола, - я отвечаю максимально спокойно, сглотнув комок в горле. - Кнут был? - Алмаз красноречиво смотрит на стоящего за моей спиной насильника. Я словно физически вновь чувствую на себе его руки - воспоминания слишком яркие. Непроизвольно отворачиваюсь в сторону. Мне не нужно видеть, я и так знаю, что мой кавалер молча кивнул. - Значит должен быть и пряник, - подводит итог Алмаз, берет свой дипломат и откидывается на спинку кресла. Громко щелкают замки. На стеклянное полотно журнального столика летят какие-то бумаги. - Билеты на самолет, вылет завтра, - поясняет Алмаз. - Смотаешься в Европу на пару недель, отдохнешь, приведешь нервы в порядок. По магазинам пройдешься, посидишь в кафе, с Эйфелевой башней пофотографируешься. Федерал с тобой поедет, и тебе будет не скучно, и нам так спокойнее. Мой утренний насильник также коротко кивает, выражая полное согласие с решением начальства. Дальше на стол опускаются два паспорта. - Ваши паспорта с визами, - продолжает шуршать содержимым чемодана Алмаз, ловит на себе мой недовольный взгляд. - Ну что? Милана, у нас дело запланировано. В тебя деньги вложены. Мы тебе навстречу пошли. Ты или веди себя серьезно, или второй раз я тебя перед Стариком отстоять не смогу. Я его сегодня еле убедил кобылу на переправе не менять. Я не выдерживаю и опускаю взгляд. Вот оно, то самое чувство стыда, которого так не хватало со вчерашнего вечера. - Понимаешь? - Алмаз откладывает раскрытый дипломат на подлокотник, снова наклоняется вперед, смотрит пристально на меня. - Ты нам нужна. Мы хотим работать с тобой, со своей стороны мы для тебя делаем все возможное на текущем этапе. Но ты нас подводишь. Так нельзя. Ты взрослый человек. В конце концов, тебе сколько лет? - Двадцать два будет, - тихо отвечаю я. Некоторое время Алмаз молчит, смотрит по ту сторону панорамного стекла, потом переводит взгляд на Федерала. - Короче, ты девочка взрослая, сама все понимаешь. Второй раз такой малины не будет. Старик с тебя шкуру спустит, а на твое место мы какое-нибудь пушечное мясо подберем. Ты этого хочешь? Я нахожу в себе силы помотать головой, выражая искреннее отрицание и раскаяние. - Поезжайте на каникулы, отпуск тебе с утра уже выписали, - Алмаз снова откидывается на спинку кресла и достает из дипломата темную пластиковую папку. - Отдохнешь, развеешься, наберешься сил. А вот тут подарок от фирмы на Новый год. В самолете почитаешь. Отвечаю, тебе понравится. Папка также ложится на журнальный столик. Я поднимаю взгляд - и упираюсь в карий хрусталь взора Алмаза. - Милана, у тебя сейчас есть шанс начать нормальную жизнь, - говорит он строго. - Если ты его прое....шь, виновата в этом будешь только ты. - Я понимаю, - снова виновато опускаю взгляд. - Надеюсь, ни у кого ни к кому претензий нет, - продолжает Алмаз, сначала осматривает меня, потом переключается на Федерала. - Был сложный рабочий момент, мы его решили. Работаем дальше. Без обид. Я молчу, разглядывая паркет. - Милана, без обид? - громко спрашивает Алмаз. - Без обид, - отвечаю я, поднимаю голову чтобы посмотреть ему в глаза. - Приказ Федералу вы дали? - Я, - отрезал Алмаз, словно ножом полоснул по воздуху. - А ты как хотела, чтобы Старик решал? Он бы решил раз и навсегда. Скажи спасибо, легко отделалась. На Федерала не кивай, он человек подневольный, ему сказали - он сделал. Ко мне претензии есть? - Нет, - я отвечаю устало, с одной стороны давит стыд, с другой хочется уже закончить моральную порку и наконец перекусить хоть чего-то. С утра голодная, надо же... - Завтра с утра пришлю Вулкана с машиной, он отвезет вас в аэропорт, - сказал Алмаз, сбавив обороты. - Я тебя подстрахую, все равно пока рождество, рынок тонкий, будем сидеть в депозитах. Народ уже откровенно не рабочий, одной ногой на праздниках. - Хорошо, - я послушно киваю. Ладно, забудем. Рабочий момент. Надо идти дальше. Алмаз закрывает дипломат и поднимается с кресла. Подходит, жмет руку Федералу. Кладет ладонь мне на плечо. - Я тебя в обиду не дам, только ты сама себя не закапывай, поняла? Тон мягкий, доверительный. Я поднимаю голову - смотрит на меня сверху вниз. Ждет ответа. - Я все поняла, - отвечаю я. - Больше такого не повторится. Входная дверь с тяжелым металлическим звуком встает в дверной короб. Я беру документы, папку с подарком, и поднимаюсь в спальню. Бросаю ношу ворохом на тумбочку у изголовья, снимаю платье. Оставшись в одном белье и туфлях, подхожу к стеклянной стене, завешанной плотными шторами. За окном начало декабря. Белые шапки на крышах соседних домов. В белую шаль укутан наш двор. Хочется сделать шаг за стеклянную грань. Семнадцать этажей свободного полета, я даже боли не почувствую. Но с другой стороны - что если осталось всего ничего? Если осталось дотерпеть год или два, проползти словно Энди Дюфрейн по канализационному стоку, вымазаться в грязи так, что лица видно не будет. Но зато потом глоток свежего воздуха, полной грудью, дыши - сколько сможешь, всё твоё. Потом - новые документы и деньги, которых я и не видела прежде сразу столько в одном месте, и не знала что действительно столько денег может быть. Потом - свобода. Нет, даже лучше свободы. Потом будет жизнь. Я смотрю на город, постепенно кутающийся в предзакатные сумерки. Медленно, тягуче, большими тяжелыми хлопьями падает белый снег. Медленно, неумолимо, приближается 2008 год.