Sour little sweetie

1. Принцев на всех не хватает. На меня нашелся. И от этого, наверное, ещё больнее. Иногда я думаю, что лучше бы его вообще не было, этого принца. Лучше бы я жила и не знала, каково это, когда навсегда. Когда каждый нерв в теле подчинен лишь одному чувству — страданию. Это пафосно, знаю, и глупо тоже. Но я ничего не могу с собой поделать. Ведь я принцесса, так он говорил когда-то. Смерть мозга, так мне сказали. Трехдневная кома, больница на другом конце света, а потом — забвение. Я не хочу забывать, но уже почти не помню, какими были его ладони — большими и теплыми, его глаза — серыми и нежными, его прикосновения — ласковыми и страстными. Мы придумали себе сказку сами — там, где корабли, где бригантины и джонки, где парус из простыней, а мы оба - капитаны. Там, где мы — супер-герои, без страха и упрека, где мы можем все и даже чуть-чуть больше. И теперь я словно в вакууме, потому что его больше нет. Не с кем делить постель, рожать детей и сажать наш яблоневый сад. Я говорю себе, что боли нет, что смерть — лишь шаг в иную жизнь, что принцессе и принцу просто должна быть уготована вечность. Но я уже почти не верю в это, потому что осталось ждать так долго. Так мучительно долго ждать и надеяться из последних сил, что наша вечность когда-нибудь наступит. Идут годы, мои корабли разрушаются в прах, гниют, сев днищем на мель, я взрослею и становлюсь совсем другой. Иногда мне кажется, что когда мы снова встретимся, он меня просто не узнает. Посмотрит в мои голубые глаза, и увидит там только зиму, ни кусочка лета, которое он так любил. И это тоже больно. Говорят, что чудес не бывает, а ещё говорят, что жизнь — это стопроцентная рутина, а над ней один процент чуда. Где же этот тщедушный процент? Хочется мне спросить, но я молчу. Курю на кухне в ночной темноте и смотрю в окно на мигающий желтым глазом фонарь. Он никогда не говорил, что любил меня. Нет, он улыбался, склонив голову набок, так снисходительно и немного печально, а потом говорил: «Иди ко мне, принцесса». И я верила ему, верила, что мы созданы друг для друга, что смерть - это не про нас. Его могила прекрасна, как и его жизнь. Люди не правы, бога нет, если он забирает самых лучших, сильных, борцов, если он заставляет принцев превращаться лишь в мечту, память, а принцесс — в усталых офисных дамочек среднего возраста. Бог — лишь иллюзия, чтобы было не так больно, чтобы слезы не застывали кристаллами на морозе. Со смерти моего принца прошло шесть лет. А я, как и в первый день, хочу кричать. 2. Допустим, его зовут Джон. На самом деле, конечно, нет, но это и неважно. Сегодня его будут звать так. Он смотрит на меня пристально, изучающе, словно я — бабочка, наколотая на булавку под стеклом, словно, если мне оторвать лапки, станет только интереснее. Я не поднимаю глаз от своего стакана. Я гляжу исключительно на золотистое вино в своем бокале. Мне так легче. Если я позволю изучать себя, признаю, что я — интересный экземпляр, он перестанет смотреть на меня. А мне не хочется. Джон выпивает залпом оставшийся виски в своем стакане, прикуривает сигарету. - Знаешь, в тебе столько кислоты, что мне глаза уже разъедает, - усмехается он, сбрасывая пепел в пустой стакан. - Это от дыма, - устало и тупо поправляю я. Во мне много кислого, но и сладость тоже есть, где-то совсем глубоко. Джон не прав. - Да нет, наверное, - смеется Джон хрипло, - не от него. - Прекрати, это ты разъедаешь мой мозг своими предположениями, - огрызаюсь я. Не со злости, а просто так. Я привыкла огрызаться всегда и всем. Лучшая защита — это нападение. Джон кладет руку на мой затылок, тянется и целует в губы. Поцелуй заставляет меня очнуться от моей комы, от ощущения полной пустоты за грудиной. Он приятный. Поцелуй. Джон. Я не могу выбрать, но мне хорошо от ощущения его губ на своих. Когда он хочет отодвинуться, я не позволяю. Я размыкаю губы и целую Джона в ответ. - Вау, - выдает он на одном дыхании, когда нам удается отцепиться друг от друга. - Почему ты не делала так раньше? - А почему ты отвечаешь вопросом? - спрашиваю я. Вино в моем бокале теплое. Я не хочу его пить, но все равно делаю глоток. Алкоголь позволяет мне быть легкой, чуточку не самой собой. - Ты знаешь, твоя кислота дурацкая. Ненастоящая какая-то, как серная в наборе для химиков-любителей. Я в девятом классе все мечтал прожечь дыру на парте, но так и не вышло. Оказалось, вода просто, - хохочет Джон, заказывая новую порцию виски. Я бы составила ему компанию, но нет сил. - Я знаю, - киваю я головой, признавая своё поражение. - Моя кислота — это способ притормозить таких, как ты. Но ты ведь хитрый, сам обо всем догадался. - Я в аналитике восемь лет, и я - хороший специалист, - констатирует Джон не без гордости, но и не тщеславно. Ему нравится делать то, что он делает, изучать редкие экземпляры. - Он тоже был хорошим спецом, королем почти, только в другой области, - я усмехаюсь неудачной шутке, но мне наплевать, что Джон не улыбается. Я всегда шучу не смешно, косолапо, так, что всем, кто рядом со мной в этот момент, неловко. - Прекрати, ты разъедаешь мне мозг своими признаниями, - ехидно повторяет меня Джон. Без злобы, просто, чтобы я перестала жалеть себя. - ОК, - только и отвечаю я. Так проще. Если я сейчас действительно продолжу ковыряться в своей ране, то не выдержу, и наши спокойные пятничные посиделки превратятся в пьяные откровения. Заказать виски все ещё кажется мне хорошей идеей. - Если бы ты иногда переставала думать, зачем и почему, тебе было бы действительно легче, - говорит Джон в качестве совета, но я все и так знаю, мне не нужна его помощь. - Я тоже аналитик, - смеюсь я почти весело. - Нет, ты просто любишь выедать себе мозг ложкой для мороженого, а попутно делаешь это со всеми остальными, - Джон хмурится, этот разговор никуда не ведет, он бесполезен и порочен с самого начала. - Да, ковырять рану приятно, - легко соглашаюсь я. Я вообще удивительно легкая сегодня. - Не ковырять, ты давно все сковырнула, а давить кровь и гной, - поправляет меня Джон, прикуривая новую сигарету. Он слишком много курит, как и я, впрочем. - О, в этом я мастер, - шучу я, и Джон даже улыбается. Это так печально, что действительно смешно. Цирк грустного клоуна. - Знаешь, что тебе сейчас надо? - спрашивает он, накручивая прядь моих длинных черных волос себе на палец. Он тянет, и мне становится больно. - Напиться? - спрашиваю я с надеждой. - Нет, не это, это ещё успеется, - Джон критично разглядывает моё лицо. Но не как редкий экземпляр, а с волнением. За меня, за нас, за все на свете. - Вот это, - говорит он, сцепляя наши пальцы в замок. Он держит меня за руку, и я наконец-то чувствую себя реальной за долгое время. В моих пальцах есть кости, а по венам бежит кровь. Я ощущаю себя удивительно живой. - И ещё это, - Джон проводит пальцем по моей нижней губе. Ласково. - Немного вот этого, - Джон растягивает пальцами мои губы в улыбке. - И, конечно, старый добрый рок-н-ролл, - смеется он и встает со своего места. Пока мы идем до машины, рук мы не расцепляем. 3. Он любит, чтобы его называли Джеймсом, любит собак и своих братьев. Я зову его Джимми, и мне этого достаточно. Он смотрит на меня жалостливо, всегда, словно я сделана из тонкого стекла, словно я — льдинка на весеннем солнце, стоит лишь дохнуть теплом, как я растаю. Я стараюсь смотреть ему в глаза всегда, потому что, если не сделаю хоть раз, он разочаруется во мне навсегда. - Знаешь, в тебе уже сладость поднимается со дна. Это как сахар в чае размешать, - улыбается Джимми. Он пьет черный кофе, а на экране его телефона слюнявая кавказская овчарка. Если бы я была чуть смелее, я бы сказала, что влюблена в неё, просто обожаю. - Сахарозаменитель, - уточняю я. Все должно быть на своих местах. Я пью виски, а фоном играет разухабистая шотландская группа молодых и диких. Я таких люблю, особенно акцент. Особенно гонор. Я сама ведь такая. - Не остри, тебе не идет, - отмахивается Джимми. Это не издевка, просто комментарий. Советовать легко, когда есть, что. Мне — нечего. - Я знаю, но все равно буду, ты это тоже знаешь, - пожимаю я плечами. Зачем скрывать очевидное? - Язва, - констатирует Джимми. - Если бы ты была чуть смелее, то тебе не понадобилось бы язвить. И сахарозаменитель был бы не нужен. - Старо как мир твоё признание, - улыбаюсь я и делаю затяжку. Джимми не курит, но терпит моё саморазрушение. Так написано на пачке. Джимми пересаживается на место рядом со мной и обнимает меня за плечи. - Хочешь, завтра поедем, и ты потискаешь Лэсси? - Вы можете себе представить, чтобы собаку, да ещё и махину порядочную, назвали так? Смешно, и я смеюсь. Всегда не могу сдержаться, когда слышу её имя. - Не хочу, - я переигрываю, но не могу иначе, ведь я обожаю эту псину. Признаться — значит сплоховать. - Хочу танцевать. Джимми не перечит. Он — покладистый. Сделан из мороженого крем-брюле и щенячьей нежности. На танцполе людно. Шотландцы отстукивают каблуками ритм. Мы танцуем медляк под бешеную веселую песню. Люди не смеются, место уступают, влюбленным можно дурить. Только мы не влюблены. Когда песня заканчивается, Джимми обнимает меня за талию. Нежно. Просто. Без слов. И я таю, сама превращаюсь в клюквенное мороженое, с прожилками крови. Я чувствую себя снова маленькой, снова шестнадцатилетней, когда было, кого обнять. - Ты уверена, что хочешь с ним встретиться? - спрашивает Джимми чуть погодя. - Я ни в чем уже не уверена, - отвечаю я и снова чувствую себя усталой. - Даже во мне? - к нам протискивается Джон. На воротнике его рубашки красная помада. Я бы ревновала, если бы умела. Но чего нет, того нет. - В тебе тем более, - усмехаюсь я беззлобно. Красное легко отстирывается при температуре шестьдесят градусов. - Ладно, поехали, - говорит Джон строго. - Ты просто должна его увидеть, сладкая, - прозвище он уже прибавляет в пику Джимми. Джим хмурится, но ничего не говорит. Он знает, что это просто так, не из ревности или желания задеть. Это из дружбы. Самой настоящей. - Давайте последний танец, - предлагает Джим, а я киваю головой. Играет медляк про девочку с липкой тату на запястье. Не дракона, не бойтесь. Скорее всего, сердечка. Все вокруг нас медленно вальсируют. Не думала, что люди в клубах так умеют. А мы обнимаемся и скачем, как сумасшедшие. Наши руки сплетены воедино. И я вдруг понимаю, что сейчас заплачу. Сахар все-таки растворился в моей крови до той консистенции, когда чай превращается в компот. Но мне все равно — лучше так, чем вечно на заменителях. 4. Его могила идеально вылизана. Я знаю, кто мог так сделать, но думать об этом не хочу, потому что в этом нет смысла. Эти люди мне никто, а могила -всего лишь призрачный символ памяти. На самом деле ложки нет, так ещё Нео говорил. А он ведь супер-герой, я ему верю. Мы расстилаем одеяло прямо на земле, достаем бутылку вина. Это кощунство, наверное, но ведь бога нет, о чем мне беспокоиться? Джон курит крепкие, я — легкие. Этим мы и отличаемся. Джимми пьет вино из горлышка, я отнимаю у него бутылку. В этом мы так похожи. А ещё мы вместе. Это не мало при общей расстановке сил в моей жизни. - Знаешь, не надо было ставить этого дурацкого ангела, - кривится Джон, указывая на статую на могиле. - Знаешь, надо было вырвать кому-то язык, - сетует Джимми наставительно. - Пробовали, не вышло, - огрызается Джон. - Притормозите, статуя нужна, - отрезаю я. Объяснений в общем-то не требуется. Память у всех разная. Кто-то хранит фотки в телефоне, кто-то прослушивает годами голосовую почту и любимые песни, а кому-то нужен огромный мрачный кусок камня. Кто я такая, чтобы судить? - Нужна, - соглашается виновато Джон. - Именно, - подтверждает Джимми. - Да не мне, дурьи головы, - ухмыляюсь я и даю каждому по подзатыльнику, - маме нужна и сестре. - А принцессе? - спрашивает Джон так тихо, что его голос похож на шелест ветра в высокой кладбищенской траве. - Принцессе нужен её принц, - также тихо отвечает Джимми. Его лицо такое белое, словно сделано из воска. Я молчу так долго, что мне кажется, будто время остановилось, люди умерли, и остались во всем мире только мы втроем. Сидим, пьем вино, курим и составляем смысл этой жизни, находим его и заполняем собой. На востоке алеет краешек неба, совсем чуть-чуть, но рассвет уже близок. Так близок, что времени почти не осталось, оно истаяло, не оставив мне выбора. Я смотрю на Джона, впервые по-настоящему за долгое время. Его ухмылка - кривая, шрам над бровью прорезал кожу глубоко и надрывно. Подбородок небрит, а красное пятно на воротничке рубашки кажется во мгле черным. Клюквенный сок, не более. Я гляжу на Джимми как всегда открыто и просто. Его улыбка — правильная, приятная и нормальная, как ничто в моей жизни. Его волосы мягкие, так и хочется их погладить, а пальцы сжимают моё плечо крепко, но нежно. Они как два полюса, которые никогда не должны встречаться. Как два конца стрелки компаса, которая изогнулась и свела их вместе. Эта стрелка — я. - А принцессе не нужен никто, - тихо говорю я. Лицо Джона сосредоточено, лицо Джима печально. - Никто, кроме вас, - добавляю я и чувствую, как адреналин волной смывает всю мою боль. За один миг. Ничего не остается, кроме прилива восторга и гордости. Что я такая смелая, что я больше не жалею себя, не кровлю, словно вскрывшаяся рана. Просто живу такая, какая я есть. - Кисло, - стонет Джон, утыкаясь лицом в мои волосы. Я знаю, что он улыбается. - Сладко, - мечтательно отвечает Джимми, и я беру его за руку. - Хочу и того, и другого, и чтобы по-настоящему, чтобы без крови и гноя, - говорю я, глядя каждому из них в глаза по очереди. - Исполнимо, - признает Джон, он и правда улыбается. - Будет сделано, - улыбается Джимми, а я улыбаюсь ему в ответ. - И ещё я хочу потискать Лэсси, - добавляю я чуть тише. Рассвет такой алый-алый. Не как кровь, как клюквенное мороженое.