Синергия

Любовь с первого взгляда.

Шуи дружит с головой и не толкает таблетки по коридорам — лидер торчков самую малость безрассуден, поэтому предлагает покурить травку в туалете учебного корпуса любому малость подзаебавшемуся парню. Они не пересекаются лично, но, редкий раз, встречаются для обмена средств на товар. Всё идёт своим чередом — зависимые мальчики собираются под лестницей и молятся кто как может, потом выдыхают дым и возвращаются к суете дней в состоянии мягкой и нежной апатии, или, как это любит делать местный авторитет по делам дежурства, лёгкого отсутствия души и рассудка в теле. Когда разговор заходит о безбашенности и самоконтроле весь интернат недвусмысленно оборачивается в сторону Чимина. Он курит травку за троих, теряет сознание на уроках и ведёт себя хуже ребёнка, а ещё, почему-то, разговаривает с внешним миром через членство в обществе студенческого совета — гоняется за своими же близкими в ситуациях нарушения свода правил интерната. Он не сильно церемонится даже с Хуаном, своим лучшим другом, напоминая, что, пусть он и закрывает глаза на широкие зрачки и ужаснейший запах смерти, поблажки в других ситуациях давать не будет. Первый раз Шуи лично видит Чимина в компании Хуана и остальной группы наркоманов во вторник, довольно жарким июльским вечером. Тот заботливо утирает кровь с носа друга и причитает о безопасности и размере дозы, о беспокойстве за свою жизнь, пока другие парни стыдливо прячут взгляды в ровных линиям на паркете прачечной. Хуан пытается связать слова в предложения, но сталкивается с препятствием в виде заплетающегося языка. Дяо Чимин предупреждает, что при опустошении половины запасов таблеток в этом нет ничего удивительного, и продолжает избавлять милое лицо друга от запёкшейся крови. Он тревожно выдыхает и неловко убирает салфетку в сторону, когда Шуи приходит в прачечную со своим бельём. — Надеюсь, мы не мешаем? — Нет… — Отлично. Помещение стремительно пустеет, а Чжу понимает, почему именно невменяемый Дяо отвечает в их дружном накуренном коллективе за связи с общественностью:

у него какая-то особенная, изворотливая натура,

— А ты Чжу Шуи?

которая помогает всем убраться куда подальше от опасного человека, пока Чимин тому заговаривает зубы и совсем немного кружит голову флегматично-заинтересованным взглядом без намёка на дурман.

— Наслышан о твоих подвигах… Вторая встреча происходит совершенно внезапно, когда Шуи меньше всего ждёт подвоха. Он мирится с условиями сотрудничества со Змеями, мирится с условиями жизни здесь, мирится с закидонами тех, с кем имеет честь взаимодействовать, мирится с всепоглощающей шаневской любовью к матери и родному дому. Условия. Как говорит Рыжий:

обстоятельства, чёрт бы их побрал.

Со временем всё начинает терять смысл и яркость, реальность становится тусклой и безнадёжной, с парочкой ярких обрывков, вроде концертов в комнатах, Сян под кроватью, или неиссякаемого упорства Рыжего. Шуи держится за то насыщенное, что остаётся, перед тем, как Шэ Ли оповещает: — Отнесёшь новый товар этим, — пренебрежительно начинает он, — у меня есть дела поважнее всяких торчков. — А они нам ещё и платят, — издевается Шуи, привыкший к своему несложному делу курьера. — Вот пусть своё дерьмо и получают; они мне не за снисхождение деньги дают. Предупреди, что я в этой дряни не уверен, так что все последствия на них. Чжу беспрекословно подчиняется и принимает упаковку из рук — товар внутри издаёт самые разнообразные звуки, похожие и на шорохи, и на звон, и на рокотание моря за спиной. Знать, что прячется под шероховатой бумагой и плёнками, не хочется решительно, потому что вытянутая форма и торчащие из карманов Змея склянки достаточно говорят о содержимом передаваемого. На назначенном месте встречи оказывается только ветер с улицы, разрушенная ещё много лет назад колонна, обвитая плющами, и дырявая крыша террасы — представитель этих долго идёт к назначенной точке. Шуи мысленно успевает пустить не одну шутку о трипе и замедленных движениях, а уже через минуту поймать себя на остром раздражении. Никогда прежде Хуан не заставлял ждать себя так долго. Худая фигура прячется в тени, у самой стенки, когда из коридора слышатся неторопливые мягкие шаги — далеко не нелепые хуановские, и Шуи убеждается в этом, когда гость с лёгкостью толкает дверь и выходит в свет луны доверчиво и бесстрашно. Так, будто он снисходит до посещения этого места. Так, будто он здесь авторитет, вызванный с поста нелепыми просьбами пешек. Чжу смотрит на серый свитер, на шоколадные волосы, на родинки вдоль шеи, на блеск света ночи по коже, и выходит вперёд, намереваясь разузнать, кто сегодня подменяет привычного Хуана и отнимает его время своими опозданиями. На шорох оборачиваются, и во взгляде тёмных, глубоких глаз, отражаются холод и безразличие ровно на секунду, достаточную, чтобы быть позорно обнаруженными, но никак не прокомментированными. Мягкие, но изящные черты лица, кудри по мочку уха, проклятый медальон на километровой цепочке. Сердце щемит беспокойством за низкое и хрупкое, знакомое, волнующее — в бледном силуэте Чжу различает Дяо Чимина сразу же. Они синхронно задерживают дыхание. Чимин и проходит к стенке, ближе к Чжу, и принимает из рук растерявшегося юноши свёрток, сверкнув глазами в последнем блике луны, доходящем до этой тени. Чжу невпопад объясняет: — Ли просил передать, что не уверен в это… — Чжу Шуи, — Дяо не слушает и прижимается спиной к неровной поверхности, — не знал, что ты якшаешься среди этих. Его незаинтересованно-холодный тон вызывает мурашки вдоль позвоночника, Чжу в замешательстве и сам припадает спиной к стене, пока Чимин, отвлёкшийся от изучения чужого лица, прячет пакет под свитер. — Эти, — тихо говорит Шуи и облизывает губы, — называют так вас. — Нас так называет весь интернат, это не секрет, — с неудовольствием морщится Чимин, поправляя джинсы, — а вот по тебе не скажешь, что побеги и мазохизм — любимые занятия. Эти ублюдки специально берут невинных мальчиков для таких грязных целей? Он дрожащей ладонью хватает Шуи за подбородок и разглядывает внешние характеристики, а раздражённый таким отношением к собственному телу Чжу отталкивает настойчивую руку и хмурится. Дяо непонимающе смотрит на парня. — Я не предмет искусства, чтобы поддаваться оценке, — объясняет Шуи, — и я уж точно не невинный мальчик. Ты сам говорил, что знаешь о моём деле, так что, полагаю, и у Абиссаля нет с этим никаких проблем. — Знаю, — согласно кивает Чимин и усмехается, — просто Абиссаль — кучка идиотов, ничего личного. — А я-то, блядь, чем плох? — не понимает Шуи и механически тянется к выцветшим волосам. — Боже, я совсем не об этом, — успокаивает Дяо, — я про их философию, — он вытаскивает из кармана два косяка и глубоко вздыхает, будто устав от обязательств, — расслабимся? — Нам, — говорит Чжу и показывает на себя ладонью, напоминая о членстве в клубе аутсайдеров, — нельзя. — А мы не скажем, — глухо говорит Чимин и вкладывает самокрутку в ладонь парня, уже вытаскивая зажигалку другой рукой. Чжу сокрушённо подносит косяк к губам: — Что? — Кислый дизель. — Пойдёт. — Так вот, — смеётся Дяо и бьётся затылком о кирпичи, глубоко затянувшись, — ты ведь не член Абиссаля, Шуи. — Что, прости? — Ты работаешь с ними. На них. Во имя и для Змей. Змия. Но ты не работаешь с ними. Ты слишком другой, не во вкусе Ли, я вообще удивлён, что он тебя затащил. У него же идея-фикс, что-то в стиле Раскольникова из “Преступления и наказания” Достоевского. Ты читал когда-нибудь Достоевского?.. — Какой, блядь, ещё Достоевский? — Писатель русский, — обижается Чимин, — неважно. Шэ Ли просто слишком полярно глядит на мир. Он отрицает то, что не угодно, и признаёт только то, что выгодно. Трава отнимает время и трезвость, поэтому в Абиссале культ чистой мочи и крови. А ты? Чем мы сейчас занимаемся? Юноша смотрит на тлеющий кончик косяка. — В этом и проблема. Эксплуатация. Философия этих парней крутится вокруг дуальности мира по принципу “полезности” и “бесполезности”. Ты слышал когда-нибудь The Neighbourhood? — Ты человек-отсылка? — без надежды спрашивает Шуи. — Они пели что-то о тех, кто ставит мир на стороны чёрного и белого. Жить в крайностях намного проще, и они приняли их как религию, для них всё, что не приносит пользу эгоистично-личную, или на благо банды — хуйня, абсолютно бесполезная. — Это имеет смысл, — неопределённо отвечает Чжу, — они часто рассуждают об этом, и я часто бываю с ними согласен. — Да что ты говоришь? — сочится сарказмом Дяо, — а знаешь, что ещё они зовут бесполезным? Чувства. Мне напомнить, почему ты сейчас здесь? — Я никогда не любил её, — шёпотом отзывается Шуи. — Она? Я тебя умоляю, Шуи. Ты буквально взгляда с меня не сводишь с момента того разговора в прачечной. Самокрутка предательски выскальзывает из замёрзших от волнения пальцев. Чимин грустно улыбается и тушит её каблуком. Взгляд эмоционального Чжу становится нечитаемым. — До встречи, — прощается Дяо, отходя от стенки, — ты правда особенный. Не подходишь этой пропаганде насилия и ранней смерти. Делай что хочешь, в общем, я тебя предупредил. Он делает два шага к выходу, когда Шуи подаёт голос: — Я знаю, что это ты замял то дело с дракой... в мой первый день. Дверь почти мистически тихо закрывается, отрезая два мира, вдруг сошедшихся вместе, друг ото друга. Чжу смотрит на тлен угнетающего леса, размазанный по земле косяк, разводы вдоль стен и понимает, что видит.