Умереть, сгореть.

      Гоуст меряет шагами свою казарму, дыхание учащается с каждым его движением. Воздух кажется густым и тяжелым, но в то же время слишком разреженным, чтобы дышать. Роуч праздно стоит у двери, скрестив руки на груди, с хмурым выражением на лице. Очки и маска закрывают большую часть его лица, но Гоуст может видеть. — Что случилось, Саймон? — спрашивает Роуч обеспокоенным голосом. Гоуст хватается за голову, прекращая расхаживание. — Ты достаточно хорошо знаешь, что не так, Роуч. — Сплевывает Гоуст, свирепо глядя на него. Его голос дрожит. — Ты хочешь, чтобы я ушел? — Роуч наклоняет голову набок, пока не покидая своего места у двери. Его глаза пылают чем-то незнакомым, чем-то, что Гоуст не может распознать. Что-то, что не подходит Роучу. — Да – нет. Я не... уверен. — Сказал Гоуст, поворачиваясь спиной к Роучу, чтобы продолжить ходьбу. Его босые ноги издают глухой стук при каждом шаге. — Я никогда не покину тебя, Саймон. — Голос Роуча изменился, стал глубоким и злобным. Гоуст качает головой, его ногти глубоко впиваются в кожу предплечья. — Я не оставлю тебя ни на мгновение, каждую прожитую минуту я буду у тебя в затылке, напоминая тебе, почему я здесь. — Гоуст останавливается на его словах, все еще отвернувшись от Роуча. — Я не пощажу тебя мирной смертью, пока ты не попросишь об этом, Саймон. — Звуки шагов. Он подходит ближе, Гоуст тяжело выдыхает, погружаясь в себя. Гоуст хочет открыть дверь своей казармы и убежать. Он хочет покинуть эту комнату, оставить Роуча позади, но он не может. Он не может оставить его. Гоуст в глубине души знает, что Роуч будет следовать за ним, куда бы он ни пошел и откуда бы ни пришел. Он не может убежать от него. — Но ты слишком труслив, чтобы умолять, не так ли? — Роуч протягивает руки, они скользят по его лопаткам. Прикосновение кожаных перчаток ощущается как огонь на его коже. Саймон вздрагивает от прикосновения, но Роуч только грубо хватает его за плечи. — Ты оставил меня там, Саймон. Умирать. — Роуч шепчет ему на ухо. Гоуст зажмуривает глаза, отчаянно пытаясь сосредоточиться на чем угодно, кроме болезненных объятий своего возлюбленного. — Гореть. — Роуч с силой разворачивает Гоуста, заставляя его посмотреть себе в глаза. Они такие же, какими были. Роуч глубоко вздыхает, глядя на Саймона полными сожаления глазами. Они пылают. — Я могу рассказать тебе, каково это. Умереть, сгорая, — его голос тих, просто шепот. Язычок пламени медленно вспыхивает у основания горла Роуча. Он медленно распространяется, как лесной пожар, охватывая его лицо и маску. Ткань полыхает. Роуч ощупывает грудь Гоуста, медленно поднимая руку к его горлу. Воздух выходит из его легких, когда Роуч сжимает горло. — Огонь опалил мою кожу до крови, обуглил мою плоть до тех пор, пока от нее не осталась ничего, кроме черной пыли. — Пока он говорил, кожа на его щеке и челюсти сгорает дотла. Темно-малиновый цвет переходит в сочный цвет лица Роуча. В воздухе раздается звук обжигающей плоти и крекеров. Это как подгорающее мясо на гриле. — Пахло бензином и этим сладким-пре сладким запахом горящей кожи. — Роуч продолжает снова и снова, в то время как от его тела поднимается дым. Гоуст только смотрит испуганно, застыв на месте. — Я знаю, что ты не можешь избавиться от этого. Запах въелся в одежду. — Роуч не позволяет никаким эмоциям отразиться на его лице, только гримаса гнева. — Я знаю, что ты не можешь дышать, Саймон. — Голос теперь нежный, мягкий, как бархат. От этого Гоуста тошнит. К горлу подступает желчь, сладкая и жгучая. — Так же, как и я, ты задыхаешься от воздуха, который не можешь вдохнуть. Дым обжигает твои легкие, не так ли? — Я могу заставить тебя увидеть, что я чувствовал. Каково это — задыхаться от собственного дыхания, чувствовать дым в своих венах. Каково это — гореть. — Мне жаль, Роуч, — выдыхает Саймон. Извинения слетают с его языка, как мед, густые и липкие. Роуч хмурит брови, его глаза скользят по лицу Саймона. — Ты говоришь это сейчас? — Тон, обвиняющий и разъяренный, Роуч округляет глаза. — Я хотел бы не покидать тебя. Я должен был сгореть вместе с тобой. — хрипит Гоуст, царапая руки Роуча, пытаясь заставить его отпустить. Основание горла Саймона болит, на его коже расцветают синяки. — Да, да, ты должен был сгореть со мной. Но ты этого не сделал, не так ли? Ты не тот, кто мертв. Или я ошибаюсь? — С таким же успехом я мог бы умереть, — Гоуст душит себя руками Роуча. Он вонзает ногти в бледную кожу. Это обжигает кончики его пальцев и ладони. Уголки его зрения начинают тускнеть. — Такое ощущение, что ты не живешь? — Да, я потерял свою жизнь в тот день. Я потерял тебя.       Их прерывает стук в дверь. — ЛТ? Ты там в порядке? Это Соуп, — гремит голос сержанта из-за двери. Саймон кашляет в кулак, отпуская горло, это больно. — Я в порядке. Уходи, — быстро отвечает Гоуст. — С кем ты разговаривал? С тобой девушка? — Никто. уходи. — Хорошо, конечно. — С тяжелыми шагами голос Соупа затихает, Гоуст снова остается один. — Верно. Я больше никто, не так ли? Просто орудие пытки, созданное твоим собственным воображением. — Роуч хихикает, на его обожженных губах появляется изящная улыбка. Они красно-черные, пузырьки тепла, оставленные обжигающим пламенем. Мякоть растягивается и трескается, сухая и хрупкая. Кроваво-желтая и розовая плоть выглядывает из-под трещины. Просачивается наружу, как пульсирующий паразит. — Почему ты делаешь это с собой, Саймон? Стал бы это делать Роуч? Хотел бы этого? — спросил Роуч, его голос меняется, сохраняя только первоначальный тон: в нем слышится тяжелая хрипотца. Это все больше и больше похоже на Саймона. — Он бы так не поступил, — отвечает Гоуст, качая головой. Он отходит от Роуча. — Так почему же? — Ты ведь не он, не так ли? Ты — это я. И я не Роуч. Я могу мучить себя сколько захочу. — Но хотел бы он этого? — Нет. — Так почему же? — Спрашивает Роуч шепотом. Гоуст поворачивается к нему лицом. Его голос срывается. — Потому что ты — все, что осталось от него внутри меня.