На пожелтевших страницах охотничьего кодекса вычурная легенда, кровью написанная:
о том, как каннибал, отравленный рубин, пожрал.
Северо-восток Италии.
Венеция. 1901 год.
«Не бойся Смерти, дитя. Она укроет льняным одеялом в голодную зиму, спасёт от оков слабости человечности. Бойся Вечности. Она сожрёт память и душу, исказив во времени всё то, что раньше казалось высоким. И покуда жива Королева Проклятых, мы все вечностью поцелованы в губы».
Чистый лунный свет, желая пробиться сквозь тяжелые шторы, растекается по акварельным узорам мрамора, оставаясь элементом белого, почти ослепительного. Только ветер, так опасно впущенный через арочное окно, как самый безнаказанный природный нарушитель, борется с портьерами, добавляя живости пространству движением призрачным, почти невесомым.
В звенящей пустоте некогда особняка жестокой знати потрескивание огня и скрип цепей неприлично больших люстр жалит измученный слух человека, только людей здесь было ничтожно мало. Пламя неспокойными искрами сверкает, то и дело целясь в бесполезные богатые убранства, отделанные мехами, но гаснет, не достигая цели в позолоте каминной решетки.
Подчиненное искажению времени пространство переливается в игре света, меняясь, но только она, застывшая в одной позе, в мягкости белой софы, была сравнима с живой статуей, той самой, что в реальном мире не могло существовать.
Длинные, пугающие в своей
идеальности белые локоны шелковыми волнами обвивают донельзя бледные и острые плечи. Вздымая грудь, несколько отрешенно и вовсе не по-настоящему, она скучающим взглядом рассматривает содержимое бокала, что бордовым отблеском отливает в радужку мертвецки черных глаз.
С каменно-ровной спиной она прокатывает бокал в пальцах, не желая более касаться душки хрусталя, как будто та способна порезать пухлые алые губы, темнеющие к глубине бордовым, впитавшимся от последнего глотка.
Только стекло не способно ранить таких как она Её, как человек, не способен воскреснуть и остаться прежним.
Приподнимая острый подбородок, девушка еле заметно растягивает губы от мыслей, что давно утратили здравость, задумчиво царапая бокал миндалевидными ногтями, что были схожи с когтями животного. Когтями, настолько крепкими, что ни один металл не способен с ними сравниться.
Её чуткого слуха касается вечеряющая суматоха, но это едва ли может побеспокоить ту, что
навечно запечатана в этом шуме. В биениях безумных сердец, возгласах, войнах и смертях. Улавливая даже скольжение слюны в глотке застенчивого подростка, она ощущала всю простоту и бесцельность человеческой жизни.
Люди действительно бестолковы и слабы в своих низменных потребностях.
В чарующем аромате вина, перемешанном со
сладким металлическим, она находит прекрасное продолжение вечера, хотя не была привязана ко времени суток, месяца, года или века. Для неё время остановилось ещё при рождении, хотя
рождением её появление не назвать — она возникла из порока человеческой жадности и природного каннибализма, пеплом, обратившимся в идеальную, сверкающую белизну, плоть.
Вечность искажает души, но она, не имея эфемерного, вкушала все прелести безбожной жизни, развращая каждого, кто смел прийти к ней со щитом, клинком или колом. По своей сути она была истинным хищником, верхушкой пищевой цепи, способной развратить даже самого чистого. Развратить не похотью, а самой сутью недосягаемого, потому желанного.
Многие века она тонула в вязкой пустоте, возрождаясь из пепла, теряя то, что
Живые назовут смыслом жизни. За века своего существования
Дженни утеряла интерес к охоте, кровопролитиям, блуду и вечной жизни, которой одарил её, как говорили
люди — сам Дьявол.
Только в этой вселенной нет Дьявола или Бога, есть только Энергия и Вечность. В её венах, растянувшихся под бледной кожей сетями,
тухла такая чистая кровь, что наколи её на вилы, сожги дотла или вонзи осиновый кол в сердце — она всё равно восстанет из пепла, потому что смерть для неё — лишь человеческое слово.
Дженни истинно бессмертна, и что бы ни ожидало её за углом, она навсегда будет в объятиях пожухлой Вечности.
Тихий, но уверенный стук принудил девушку оторваться от густой жидкости, остающейся узорами на прозрачном. Её слуха не коснулись шаги, не коснулся запах пришедшего, но она, опьяненная кровью и алкоголем, спускает ноги в мягкие туфельки, украшенные жемчугом и хрустальными каплями, свисающими с тонких ремешков на лодыжках.
Передвигаясь лениво, несколько плывущей, она ощущает на коже шелк алой ткани, что подолом оставляет на мраморе невесомые следы, схожие с разводами алого, почти человеческого. Легко подцепив меховую накидку, вышитую сверкающими в пляске пламени бриллиантами, она скрывает от посторонних глаз прозрачность алого кружева лифа, державшегося на тонких бретельках, и колье, спадающего к талии жемчугом.
Существа, подобные ей, не были обременены тяжестью людского приличия.
Отпирая тяжелую дубовую дверь, девушка, не желая тратить своё нескончаемое время, равнодушно опирается предплечьем на дверь с бокалом в руке, от чего
незваный гость замечает тонкость кожи ложбинки груди, а выше такой завораживающий алый
рубин, вплетенный в жемчужный чокер. Её взгляд, холодный, выжидающий и слегка опьяненный трапезой, тает в белоснежности квадратной улыбки.
В его идеальных и отточенных чертах
хозяйка узнает сородича, что, подобно ей, не обременен старостью. Ведь люди не могут быть настолько идеальны. От них не пахнет гнилостно-сладкой плотью, их волосы не способны так хаотично, но идеально лежать в разные стороны. Она бы решила, что тот безумен, раз рискнул к ней прийти, но осекла себя, услышав шлейф гортензии, несвойственный
поцелованным Вечностью.
Миловидный гость, прислонив руку к небьющемуся сердцу, учтиво приклонил голову, лишь на мгновение поднятия головы, оголив белоснежные клыки. Задравшиеся воланы капельно-белой блузы раскрыли его тонкие длинные пальцы с драгоценными перстнями, в коих она узнает перстень одной исчезнувшей дворянской семьи.
Облизывая пересохшие губы, она улавливает его собственный запах, что кажется ей таким особенным, что, будь у неё стыд, давно бы смутилась своим откровенным мыслям. Он источал аромат, несвойственный сородичам: не приторный, не мерзкий, а горько-сладкий со вкусом
полыни на кончике языка.
— Вы ведь Дженни Руби Роуз? — Низкий баритон ласкает слух, существующий вечность, отчего она незаметно косится на шею, ища шрам от укуса, что скрыт воротом блузы.
— К сожалению, да, — осушая бокал полностью, она убеждается в его принадлежности.
Он гипнотизировал её взглядом, почти обволакивал темнотой, а она, чувствуя себя как на ладони кого-то несомненно сильного, бездушно топила зачатки интереса к сородичу, что на самом деле был так далек от её величия, что, не будь она опьяненная, усмехнулась бы своим мыслям.
Руби сильнее
других пахла кровью, а еще человеческой плотью и паучьими лилиями. Он так откровенно бесцеремонно втягивает кислород рядом с ней, что пойманный не может скрыть улыбки. Оскорбленная его поведением
Проклятая когтями оставляет следы на дереве в назидание о дне, когда она помедлила с
наказанием.
Оказываясь за её спиной абсолютно по-человечески, он наматывает на палец белый локон волос, прозрачно касаясь губами, а после, без страха исследуя богатый интерьер спальни. Не пугаясь огню, как свойственно
их его природе, он скользит по кромке серебряного зеркала, отражающего до неприличного просторную кровать.
— С каких пор
обращенным позволено так далеко отходить от хозяина? — надменно бровь вскидывает, утомленная его наглостью и порабощенная тем, как его длинные пальцы тонут в бархате алых балахонов, повисших на рейках ложи тяжёлой ношей.
Мужчина усмехается, выпуская из пальцев ткань, но в то же мгновение переключается на витой шкаф, забитый ветхими книгами.
— Не чувствуете запах другого вампира? — слегка надменно, слегка довольно, но Руби лишь равнодушно опускает бокал на стол. Она не любила это слово, ведь так
их нарекли люди, не способные понять суть даже банальных вещей. — У меня нет хозяина.
— Вот как… — она откидывает копну густых волос за спину, растягивая губы в закрытой надменной улыбке. — И что же случилось с твоим хозяином,
юноша, раз он не успел рассказать тебе об иерархии?
Юноша несколько соблазнительно улыбается, скашивает голову вправо, пока подушечки пальцев без зазрения совести прогуливаются по корешкам книг. Иерархия, как много в этом слове от человеческого, и как забавно, что те, кто отрицают человеческое, придерживаются строя, быть может, жестче, чем сами люди.
— Я убил его, но, скажу честно, от него было мало пользы. — Кольцом сверкает, отвечая настолько равнодушно, что Дженни невольно удовлетворенно вздергивает уголок губы. — Зовите меня
Ви, от юноши меня отделяет как минимум век.
— Как смело признаваться в столь страшном грехе, — они кормят друг друга речами невесомыми, так постыдно утопая в чарующих запахах кожи.
— Грех — понятие относительное, не вам ли это знать, Госпожа Роуз, та, что возникла из человеческого порока, но своим существованием отрицающая суть самой жизни?
Дженни стоит, не желая шевелиться, пока в горле печет от его запаха. Она не напугана тем, что он знает, потому равнодушно кривит губы, желая поскорее очутиться наедине со своими мыслями. Даже кольцо, принадлежавшее чистокровному, чье имя она знала, но от ненадобности забыла, не пробуждает в ней никаких эмоций.
— И зачем же ты ко мне явился, обращенный, убивший хозяина, по имени Ви? — В иной ситуации это было бы ужасным нарушением всех негласных правил, но Дженни от своего появления была вне этих самых правил. — Если желаешь найти тут абсолютное бессмертие, то, где дверь, ты и так знаешь.
Она была чужой для всех.
Знающие люди считали её абсолютным злом, ключом, который либо поработит человечество, либо одарит таким могуществом, что желание испить её кровь пересиливало рвотные позывы. Чистокровные «вампиры» и обращенные искали в ней глоток к абсолютной Вечности, не зная, что Вечность на деле хуже испепеляющего костра.
— Вовсе нет, — очутившись рядом с девушкой, за мгновение ока, он нагло указательным пальцем подцепил подбородок. — Я здесь, чтобы исполнить ваше заветное желание, госпожа Роуз, королева, отвергнутая Смертью.
Дженни зачарована блеском его клыков, что в полумраке кажутся алыми от блестящей вязкой крови.
— И что же ты мне можешь дать,
смертный? — фыркает женщина, но остается подвластна пальцам.
— Я подарю вам смерть, — полушепотом в губы, так горячо, что Дженни впервые ощутила человеческий жар от того, кто мертв уже
как век.
Оказываясь за софой, Руби смеется. Никто не способен подарить ей смерть, но ведь ранее смертный не был способен выдавить из неё и частичку эмоции. Она длинными пальцами смазывает капельки крови на губах, теряя улыбку так же быстро, как он завладел её вниманием.
— Как обращенный вроде тебя может подарить смерть
Мне?
Щелкая пальцами в звенящей тишине, она позволяет ему увидеть то, что чистокровные предпочли избежать. Из тьмы её осязаемой ауры возродились алые бабочки, порхающие вокруг хозяйки ало-фиолетовой вуалью. Они едва заметно человеческому глазу,
вампиршу пожирают, но Тэхён, ощущая усиливающийся аромат крови и лакориса, сглатывает.
Дьявольские плотоядные бабочки.
Вот она, сила отвергнутой. В глубине темно-карих глаз алые огни разгораются подобно крови, что они так жаждали ради сохранения своей никчемной, но воздвигнутой в идеал жизни.
Он во власти столь прекрасных созданий, улыбается своей ослепительной улыбкой оттого, что наконец смог увидеть то, что так пугало всех тех монстров, что таились во тьме. За свою недолгую, по её меркам, жизнь он встречал многих, но беловолосых существ, подобных ей, можно было пересчитать по пальцам одной руки, точнее, хватило бы одного пальца.
Дженни Руби Роуз, последняя из рода Роуз, — последняя из тех, кто своей собственной кровью питали дьявольских созданий, что по своей сути являются ничем иным, как абсолютной черной энергией. Первая и последняя по-настоящему бессмертная — Королева Проклятых.
Смотря юноше в лицо, она ощущает опаляющее дыхание волкодава, только вот обращенные не могли иметь фамильяров. Они были слишком слабы для того, чтобы обуздать Энергию, витающую в воздухе кристаллическим песком. Дженни многое знала, но его глаза цвета янтаря были самым прекрасным оружием.
Так вот как выглядит избранный. Сказочные существа выжигали из помещения кислород, тяжестью воздуха успокаивая огонь в камине. В их глазах ничего от «человека» не осталось, там только голод по алому.
Рыча и роняя слюну на пол, волкодав царапает мрамор, пока взмахи тонких крыльев прекрасных насекомых разносят по округе токсин. Они отравляют кислород, пускают иллюзии по стенам разводами, то ли фиолетовыми, то ли воспоминаниями дальними и почти незнакомыми.
Руби могла бы приказать своим детям пожрать наглого мальчишку, но не делала этого из-за невыносимого желания прикоснуться к белоснежной коже. Для последней из рода Роуз вечная жизнь — наказание. Живя более 1000 лет, скукой давишься, кровью не напитываешься, а любви и привязанности не знаешь отродясь, ведь человеком не являешься.
Ви за королевой долгих сто лет следовал, лишь бы ощутить на коже кусочек истинной безграничной силы. Лишь бы увидеть то, что так чистокровные боялись. Лишь бы втянуть этот запах паучьей лилии, покрытый кровью. Лишь бы одним глазом увидеть бабочек, что своим укусом могут отравить душу.
Но у вампиров нет души.
Шаг к ней делает, предлагая плоть существам, что так плавно порхают вокруг хозяйки. Казалось, адские существа в пиршестве над телом королевы больше не заинтересованы. Безумным вальсом они кружатся вокруг свежей крови, то и дело норовя впиться. Дженни, особо голодную, с плеча юноши смахивает, смотря в глаза янтарные, почти нереальные.
— Не стоит, — улыбается
избранный, за разговором скрывая то, как нагло напирает, стянув белоснежную накидку.
— Они ядовиты, — выдыхает чистокровная, но ведь ей никогда не было дела до того, что может случиться с беспечно глупым человечишкой.
— Я знаю, — доказывая своё равнодушие к данному факту, молодой человек существо на палец ловит, слегка морщась от ощущения укуса, — но у меня ведь нет души.
Дженни, это завораживает, она за капелькой крови следит, не в силах сглотнуть вязкую жидкость во рту.
Я столько лет живу, но впервые возжелала крови сородича. Мерзкий, тошнотворный позыв вбитых устоев к горлу подкатил со скрипом и голосом отдаленно знакомым.
Каннибализм для
Вечных непростителен — подобен самому грязному блуду, а она, воспитанная в строгости своего чистокровного «отца», не могла освободиться от мысли, что изводили её равнодушие. Аромат его застывшей крови был настолько сильный и завораживающий, что она невольно прикусывает губы, дабы не сверкнуть тем, что может эту плоть прогрызть.
— Я мог бы дать вам время подумать, но не готов отдать
вечность, — он усмехается её реакции неприкрытой, раздраженной, но такой болезненной. —
Моя королева.
—
Мне не нужна вечность.
Ви кровь с пальца слизывает, нарочно оголяя клыки, словно напоминает о своём истинном существе, отчего вечная ежиться, подобно тому, как человека окропляют ледяной водой на морозе. Разрезая когтем шелковую ткань, он наблюдает за тем, как платье соскальзывает с девичьего тела, ранее удерживаемое лишь бретельками, оседая на полу алой лужей дорогого шелка.
Оголенная, она стоит перед ним в одном колье, жемчугом, обвивающим плечи. Приподнимая подбородок, Дженни холодно проводит ладонями по напряженной груди, развязывая ленту на шее, и так медленно расстёгивает блузу, что мужчина сжимает челюсть, боясь нарушить сладостный момент оголения сверкающей плоти.
Они оголяют друг друга, вожделенно смакуя привкус такого запретного, но самого игнорируемого греха среди
Вечных. Невыносимая пытка её самодовольной ухмылки оставляет отпечаток на янтарной сетчатке. Она знает, что его это только распыляет, продолжая бездействовать, и выжидает следующих действий. А обращенный, сверкнув человеческой похотью, косо улыбается, подхватывает легкое тело на руки.
Прохладными губами он касается каждого чувствительного участка кожи
нежити, что, выгибаясь навстречу влажности, пальцами ломает дерево дубового комода. Наивно желает увидеть их отражение в зеркале, но видит лишь себя, оголенную, зависшую в воздухе.
Без труда укладывая хрупкое тело на алые простыни, такие яркие по сравнению с цветом её кожи и волос, что неосознанно хочется зажмуриться. Не желая упустить возможность запомнить каждый изгиб тела Королевы Проклятой, вампир продолжает болезненно держать веки открытыми.
Их притягивает собственная чернота сущности, ведь Проклятые идеальны в своем хищном визуальном образе.
Её белоснежные локоны россыпью по кровати создают образ нимба у той, что по своей сути родилась тьмой. Юноша нежно пальцами кожу очерчивает, наслаждаясь прохладной мягкостью. Кожа Дженни была похожа на бархат, натянутый на холодный металл, такой необычный и потому неземной.
Заметив в глазах порабощение её телом, вампирша косо усмехнулась, приковав внимания янтаря к своему донельзя прекрасному лицу, тронутому в высокомерии. Обращенный не чувствует себя оскорбленным, несколько игриво накручивая на палец жемчуг колье.
Они не касаются друг друга так, как касаются люди. Все движения невесомые, в какой-то степени нежные, но в них нет неуверенности или скромности. Они медлят, ведь не подвластны времени, а будь они зависимы от него, ядовитые бабочки всё равно бы исказили пространство в такой необходимой иллюзии.
Сняв сорочку, молодой человек навис над
девушкой, позволяя той рассмотреть россыпь глубоких шрамов, полученных ещё при жизни, потому оставшихся на нём и после смерти рубцами забытого прошлого. Осторожно коснувшись самого глубокого в районе сердца, Роуз еле заметно скосила уголок губ.
Ей незнакомы раны, также как и незнакомы следы, остающиеся после, потому она так завороженно исследует каждый, вынуждая молодого человека помедлить, позволив рассмотреть себя с
неидеальной стороны.
Утоляя интерес чрезмерно долго, он, утомленный паузой, перехватывает тонкие запястья, заковывая их в плен над её головой. Пальцами по коже ведёт, так откровенно, вожделенно смотря на то, как она выгибается в пояснице, что кажется, в венах начинает бурлить кровь.
Шею целует, не рискуя коснуться губ, что сокровеннее, чем всё то, что находится под одеждой, коих на них ничтожно мало. Зрительный контакт не разрывает, спускаясь ниже, и так горячо лижет тазобедренную кость, от чего она не может сдержать тихий стон, тухнущий в балахонах.
Он изводит её тело, специально то царапая ребра, то прикусывая клыками нежную кожу, а она, жмуря глаза и сходя с ума только от его аромата, глотает кислород, что ей никогда не был нужен.
Также, как хищник загоняет свою жертву, Ви изводит Дженни, ожидая её охладевшие веками назад чувства.
Вкушая свою собственную кровь, она прикусывает губы, запуская пальцы в мягкие волосы, что даже в её руках остаются до невозможного идеальными. Её кожа настолько манит обращенного, что на какое-то жалкое мгновение он думает, что сошёл с ума, решив, что остаться пленником её кожи навсегда — не так уж и плохо.
Она развращала
чистых сутью своей вечной жизни,
запятнанного она развратила похотью.
Кольца глухо оседают на полу, эхом оставаясь в её разуме, а он, улыбаясь, проникает в неё настолько тягуче, что в стоне её значительно много людского. Дженни скулит, извиваясь под его пальцами, и так по-настоящему жалобно смотрит в глаза мучителя, что кровожадную бабочку, впившуюся в плечо, вполне можно было счесть за её подсознательное желание.
Растягивая её медленно, тягуче, он, слизывая женскую смазку, вновь оголяя белоснежность острых клыков. Ви смотрит в глаза, избегая прикосновения к лицу, а она, поймав недовольство за серый хвост, с силой переворачивает юношу на спину, вжимая в простыни. Она на нем в одном сверкающем колье была настолько нереальной, что, глянув на крылья ало-фиолетовых существ, он с надеждой желает, чтобы это не было иллюзорным сном.
Улыбнувшись его мыслям, Роуз наклонилась к губам, чтобы так тягуче и так желанно прошептать:
— Это не иллюзия,
Тэхён.
А после также желанно впиться в чужие губы, пахнущие гортензией и полынью. Он источал смесь таких опасных для неё цветов, что, будь она не Королевой, давно бы со Смертью в вальсе кружилась.
Запуская пальцы в белые локоны, он углубляет и без того глубокий поцелуй, так влажно прогуливаясь по всей полости рта. Прикусывая свой собственный кончик языка, Дженни опьяняет трапезой, ощупывая его клыки, так, словно забыла, с кем решила разделить вечер, а быть может, остаток своего существования.
Не в силах более держать себя в руках, разгоряченный только от её поцелуя Тэхён подхватывает нежить на руки, срывая шторы с карниза и так мягко усаживая на широкий подоконник лишь для того, чтобы тягуче расстегнуть пояс брюк.
Даже его член в свете луны был идеален. В медлительной передышке она гадает: дело ли это в его обращенной сути или же этим его одарила мать-природа, но, вспоминая, что не все чистокровные обладают
такой красотой, довольно ухмыляется.
Ви не был способен читать её мысли, как это делала она, но в этой ухмылке понимает быть может больше, чем при прочтении мыслей. Склоняя голову, она оголяет клыки в ухмылке, так горячо, по-человечески маня пальцем, что обращенный не смеет противиться
своей королеве.
Разводя стройные ноги, он напоследок смакует нежный тягучий поцелуй, что с металлическим привкусом её крови кажется таким нереальным, что возбуждение накатывает с новой силой. Упирая лоб в изгиб женской ключицы, он собирает членом смазку, чтобы наконец утолить голод, что не способен утолить ни один смертный, да и бессмертный тоже.
Взглянув в алые зрачки, он усмехнулся её желанию, чтобы в доли мгновения уловив неудовлетворение, войти во всю длину. Выпустив из груди протяжный болезненный стон, Дженни вцепилась в плечи когтями, а он то ли от боли, то ли от наслаждения протяжно зарычал сквозь сомкнутые зубы.
Так учтиво дозволив ей привыкнуть, юноша несколько раз медленно толкнулся, чтобы насладиться такой безумной и тягучей утробой
монстра. Вжимая острые лопатки в холодное стекло, он наслаждался тем, как в лунном свете переливалась женская кожа и особенно завораживающе вздымалась грудь от его размашистых толчков.
Дженни, окончательно утерявшая образ чего-то вечного и недосягаемого, приоткрыв рот в тихом стоне, откинула голову назад. В шлепках и влажных стонах проклятых гасло пламя, опошляемое дыханием темной твари, носящей имя
Ликаона.
Притянув к себе хрупкое тело, Ви крепко сжал бедра, дабы та не билась затылком об стекло, а после вновь утянув за собой, пару раз толкнулся, удерживая её в воздухе. Она целует его смачно, долго и горячо, не в силах удержать внутреннего зверя, желающего растерзать того, кто посмел раскрыть её жаждущую до экстаза натуру.
Упав на охладевшие простыни, они сплелись не только в языке тел, но и всей натуры. Ви не думал о том, как долго истязал тело проклятой, проклятая не могла думать ни о чем, кроме толчков в её теле. Слишком горячо, слишком безумно, слишком по-человечески.
Адские бабочки порхают и кружатся вокруг них багрово-фиолетовым вихрем, который отчетливо выделялся на фоне переплетенных бледных тел. Дженни всем своим естеством ощущает то, как достигают когти волкодава сердца, Ви же чувствует то, как жадно его сжирают плотоядные бабочки.
Роуз могла бы их остановить, только протяжные стоны глушат все слова и мысли.
Опрокидывая девушку на подушку, молодой человек нависает, проникая жестче и глубже. Выбивая из груди протяжные, но неприлично громкие стоны. Внутри неё так горячо, что не верится, что она
родилась мертвой. Ви кажется, что он ощущает биение её сердца, но у той оно никогда не билось, а его же давно замерло в вечности.
В изгибе шеи тонет, но не из-за похоти сжигающей, а из-за скребущей глотку жажды.
В его сверкающих желтых радужках гуляет, ища там то, что вампиру неведомо, но находит только животное желание испить, то самое сокровенное и запретное. Ладонями лицо обхватывает, принуждая ответить на взор кровавый, так робко открывая вид на изгиб шеи.
— Кусай, — в его разуме её спокойный голос чарующей мелодией обвивает веки.
Тэхён с внутренней нежитью борется, но быстро сдается от её взгляда откровенного. К ключице гнется, оголяя клыки, но медлит, носом утыкаясь в шею. Пальцы на бедрах сжимает, дыша рвано от того, как его сводит с ума её запах. Она ведь знает, кто он. По волкодаву еще поняла, что сейчас, лежа у камина, рассматривал пепел, не обращая внимания на безумие позади.
Каннибал, способный подарить смерть отнять жизнь у чистокровных.
Ухмыляясь его неуверенности, языком по напряженной руке мажет, смотря в золотистые радужки, так пошло и по-человечески грязно, что любые мысли испаряются из черепной коробки. Белоснежные клыки в изгиб ладони вонзает, не разрывая зрительный контакт, от чего молодой человек млеет, но лишь на какие-то жалкие микросекунды.
Ви усмехается картине под ним, ведь сколько нежити он в своих руках не имел, она была самой прекрасной и
незабываемой.
Вонзая клыки в мягкую кожу, он заключает между ними негласный договор. Ядовитая слюна эйфорию разгоняет, заставляя вампиршу достать клыки, исказив губы в немом стоне. Её тело охватывает болезненная агония, разливаясь по венам токсичным серебром. Они температуру никогда не чувствовали, но Дженни от его клыков оказалась в месте, которое люди называли бы «адом».
Бабочек с каждой секундой всё больше, они упиваются чужим экстазом покруче желанной плоти. Подхватывая королеву под бедра, Ви не размыкает клыков, даже когда она рвет его кожу когтями, оставляя алые борозды. В голове чистокровной мыслей ноль — там только экстаз и ощущения близившегося
конца.
Она никогда подобного не испытывала, нежить друг с другом спали без страсти. Внутри них территориальные инстинкты сильнее самого стойкого желания. Люди же не были способны утолить голод того, кто не ведает усталости, потому королева, лишь наблюдала за ним, изводя своими иллюзиями.
Они же впервые смогли утолить жажду друг друга.
Разорвав кровавый поцелуй, Руби руки на твердой шее смыкает, насаживаясь на член сильнее, резче и одновременно плавнее. Своей властью срывает с губ Ви низкий протяжный стон, что тонет в белоснежных локонах. Чувственность её прикосновений разжигала в нём забытый огонь, хотя юноша не имел возможности прочувствовать человеческую страсть, обратившись в восемнадцать.
Ви был обычным санмином, носящим имя Ким Тэхёна и лишившимся его, встретив высокомерного чистокровного, что обратил его из-за желания обладать столь красивой
игрушкой. Он никогда не хотел быть нежитью, но, покрытый кровью своего человеческого хозяина, лишился души, возненавидев нового хозяина, поцелованного Вечностью.
Ви ненавидел всю нежить и всё, что с ними связано, но никогда не ощущал себя настолько живым. Дженни, читая его ненависть, наслаждалась хаосом мыслей от того, как она его изводит, ломая устои в голове того, кто век как проклят.
Хотел бы я ощутить тебя, когда был живой,
но я мертв уже очень давно, моя кожа белая, твои клыки остры подобно клинку, и лишь я могу исполнить твоё самое заветное желание. Желание, что подобным тебе монстрам несвойственно.
Бабочку пальцами жмет, она в руке крошится алым песком, оставаясь в ладони.
Раскрыв тяжелые веки, парень морщится. К его большому сожалению, сон не нужен только чистокровным. Впиваясь прессом в горячий шелк простыни, он привыкает к тусклому свету, проникающему из-за тяжелых занавесок. К его удивлению, солнце больше не жалит кожу, лишь пускает сонливость по извилинам, вынуждая недовольно стонать.
В спальне не осталось намека на её запах, потому всё происходящее ночью кажется тем самым вожделенным иллюзорным сном.
Отворачиваясь от солнечных лучей, молодой человек самодовольно улыбается, улавливая переливы крыльев бабочки, невесомо восседающей на подушке. Она ещё совсем мала, усики лапками умывает, в мгновение взлетая над головой и так плотоядно порхая вокруг
хозяина.
Предоставляя создание свой указательный палец, Тэхён переворачивается на спину, поднимая руку вверх. Изучая, кажется, самое прекрасное существо на свете, парень влюбляется в то, как жадно она питается его кровью.
Крылья существа заметно тоньше, чем у сородичей, что так жадно питались им всю ночь, а черный хаотичный узор настолько прозрачный, что кажется почти нереальным в свете солнечных лучей.
Его глаз не касается привычная желтизна, его глаза
алые, как цвет крыльев плотоядной бабочки, а собственный запах благоухает
паучьей лилией. Как истинный цвет глаз той, чье имя он будет вечность помнить.
— Ну здравствуй, Дженни.
Здравствуй и прощай…
