Снова

Он ушёл, чтобы никогда больше не вернуться. Собственная кровь, стылая и липкая, будто у выпотрошенной рыбины, пропитывает тонкий соломенный матрас со следами плесени, ручейками застывает на угловатых бёдрах, звучит железом на пересохшем языке. Остывшие угли камина почти не дают тепла, и холод стелится по полу, обволакивая хрупкое, дрожащее тело нагой девушки. Холод успокаивает огонь, пульсирующий внизу живота, холод туманит сознание, заставляя потерять счёт времени, как уже потеряла она счёт пролитым слезам. Когда-то МакЛауд слышала, что смерть от обморожения — одна из самых безболезненных: мозг медленно отключается, и сон перетекает в смерть. Она закрывает глаза. Она готова. Тишину прорезает крик. Голова взрывается очередной вспышкой боли, к горлу подступает горькая желчь. Этот звук — навязчивый, отвратительный, напоминающий нечто среднее между скрежетом ножа по стеклу и воем кота, которого, запихнув в мешок из-под картошки, топят в озере, — неотступно преследует её, не позволяет забыться, чтобы, наконец, уснуть навсегда. Красное и сморщенное маленькое существо, копошащееся под боком; удивительно, как гадёнышу достаёт легких так вопить. Отпихнуть его от себя не хватает сил. Он, Фергус, совсем не похож на своего отца. Тот был высок, красив, обаятелен; тот, сверкая белозубой улыбкой, держал её, Ровену, за руку и клялся в вечной любви. Если бы не беременность, конечно, так всё и сложилось бы. Если бы не ребёнок, любимый и сейчас был бы рядом, показал бы обещанное высшее общество, увёз бы на сказочном корабле в Новый Свет — край, где, как говорят, для каждого найдётся свой земной рай. Если бы не это омерзительное отродье, она была бы счастлива. Если бы он не родился… … Если бы он не родился, всем было бы лучше. Пятилетний Фергус в совершенстве знает мантру, что твердит его мать каждый день, знает всё, что она может сказать. Он отнял у неё всё: любовь, счастье, будущее. Ему следовало бы сгнить в канаве, из которой он выполз. Фергус слышит это слишком часто, чтобы не верить. Он старается быть тихим. Не играть, не шуметь, не попадаться на глаза. Фергус привык уворачиваться от ударов, когда мать не в духе, и знает, когда стоит пересидеть бурю в сарае, а когда можно проскользнуть в дом, чтобы погреться у печи. Фергус привык ко вкусу дешёвого пойла, которым мать до беспамятства накачивала его, если он был слишком громким. Фергус привык быть тенью. Он умеет сдерживать слезы, а если и рыдает в своём пыльном углу после особенно суровой трëпки, то беззвучно: его мать не выносит слез. Ровена не плачет никогда. … Ровена не плачет никогда, но сейчас — да. Сын стоит прямо перед ней, и она едва узнаёт его. Он добился высот, он стал Королём Ада, он вершит судьбами и разыгрывает хитроумные партии, из которых всегда выходит победителем. Он похож на неё куда больше, чем хотел бы признать. Он смотрит сверху вниз, прожигая взглядом, и в этих тёмных глазах она не находит ничего, кроме безликой пустоты. Он не может её прогнать, не может! Ей некуда больше идти, он — всё, что у неё осталось. Она слишком напугана. Он больше не боится. — Но я твоя мать… — голос Ровены дрожит. — Помнишь, как чуть не продала меня за трёх свиней, матушка? — она чувствует гнев, скрытый за равнодушно-насмешливым тоном. — Ты дала мне жизнь, но никогда не была семьёй. — Фергус! — ведьма непроизвольно делает шаг назад. Лопатки натыкаются на ледяной камень стен подземелья. — Не Фергус. Кроули. А теперь убирайся, если не хочешь, чтобы я убил тебя прямо сейчас. Шутить с ним не стоит. … Шутить с ним не стоит — Гэвин знает это лучше всех других. У него на коже выбито, по хребту кровоточащими следами высечено, синяками под торчащими рёбрами отпечатано, что, когда отец пьян, его лучше не злить. Фергус, кажется, пьян всегда. Соседи перешептываются, сочувствуют бедному мальчику МакЛаудов и закрывают ставни, когда тот слишком громко кричит. Гэвина жаль, но ещё один голодный рот не нужен никому. Гэвин часто убегает из дома, чтобы дождаться, когда отец уснёт, а потом, вернувшись, если повезёт, стащить со стола кусок хлеба. Он ест его торопливо, украдкой, спрятавшись на чердаке, и мечтает. Гэвин не станет грошовым портным, как отец. Однажды он сбежит насовсем. Он будет браться за любую работу, он накопит денег, он доберётся до моря — и наймется матросом на судно, идущее в Америку. Он увидит настоящую жизнь, чего бы это не стоило. … Он увидит настоящую жизнь, и старому ублюдку уж точно не остановить его. — Гэвин, я уже говорил: нет. Корабль затонет, так и не достигнув Америки. Если не подчинишься — умрёшь. Да, этот мир тебе в новинку, но ты приспособишься! Главное, избегай дешёвого виски и дешёвых шлюх. — Отец криво усмехается, но оба понимают, что шутка вышла неудачной. — Я не позволю тебе сесть на борт. Юноша, одетый в рубаху старинного кроя и потертые штаны с жилетом, презрительно морщится, скрещивая на груди руки. — Спасибо, но лучше уж морское дно, чем твоё общество. — Но ты мой сын, ты обязан слушаться меня! — собственная беспомощность выводит Кроули из себя. Он наконец встретился с Гэвином спустя почти три сотни лет, и теперь должен снова потерять его? — Мой отец мёртв, я сам рыл ему могилу возле нашего домишки в Канисбее перед тем, как купить билет на корабль. Я готов поверить в путешествия во времени, призраков, демонов — но я никогда не поверю, что ты изменился. Слишком поздно опомнился. Кроули стал слишком человечным. Изменять прошлое — дело опасное, но он готов рискнуть всем. Нарушить естественный порядок вещей, порвать ткань мироздания — плевать, лишь бы Гэвин остался жив. Кроули — Король, он сможет что-нибудь придумать, чтобы спасти чëртов мир, если что-то пойдёт не так. Вот только сын отказывается оставаться — и с этим сделать он не может ничего. — Прощай, папа. Демону остаётся только смотреть, как сын медленно спускается с холма и уходит по дороге всё дальше, чтобы наконец превратиться в крохотную точку и исчезнуть за горизонтом. Он ушёл, чтобы никогда больше не вернуться.