Роуч на самом деле не стал бы этого делать...

      Холодный металл, упирающийся ему в висок, тяжелый в ладони. Роуч не был сумасшедшим — пока он держал палец на спусковом крючке. Его вызывающая клаустрофобию спальня в казарме казалась намного больше в кромешной темноте; шторы были задернуты, чтобы не пропускать остатки сумерек. То немногое, что просочилось от уличного фонаря, освещавшему тротуар снаружи, падало на коробку с патронами на его столе. В ней блестели латунные окурки гильз, коробка была почти полной, за исключением одного патрона, которого не хватало в левом нижнем углу. Тот с нетерпением ждал в магазине его «Глока».       Может быть, Роуч был сумасшедшим; предохранитель был снят. Он не собирался этого делать…       Мысль о забвении была палкой о двух концах. С одной стороны, кошмары закончатся. Воспоминания о том, как его застрелили и сжигали заживо; как его кожа покрывалась волдырями, как сильный жар прижег огнестрельную рану на животе. Они не переставали воспроизводиться каждый раз, когда он закрывал глаза. Никогда больше он не увидит Гоуста, лежащего рядом с ним и пахнущего барбекю, когда полиэфирная маска расплавляется на его искаженном агонией лице. Роучу не повезло: на него вылилась большая часть бензина; шрамы на его теле, — где огонь горел сильнее всего, прежде чем отряд нашел их и потушил, — не перестанут болеть во время его бессонных ночей.       И одиночеству пришел бы конец. Было чувство, что он упускает семью; свой шанс на спокойную гражданскую жизнь с супругой, детьми и забором из штакетника.       Плюс он, так сказать, сорвал бы пластырь, умирая по собственному выбору с полным контролем после того, как исключил бы 1-4-1, чтобы причинить им как можно меньше вреда. Это перестало бы быть огромным, неизвестным бременем на его плечах, выдавливающим воздух из легких во время приступов паники во время душа, когда он задавался вопросом, проснется ли он послезавтра.       С другой стороны, забвение причинило бы адскую боль, пусть даже всего на долю секунды. Быть застреленным никогда не было весело, и он представлял, что пуля в мозг будет мгновением чистой агонии. Была бы таблетка, которую Роуч мог бы проглотить, и ему не пришлось бы напрягать собственный палец, дабы нажать на спусковой крючок. Ему приходило в голову совершить «ошибку» на поле боя, но тогда его отряд стал бы свидетелем трагедии, а не только его кровавых последствий. Они чувствовали бы себя ответственными за это. То есть более ответственными, чем обычно — по крайней мере, в случае самоубийства они могли не заметить признаков, или они могли убедить себя, что это не так. Однако, если бы он погиб на задании, они никогда бы не простили себе того, что не смогли защитить товарища по команде. Каждый в 1-4-1-м, включая его самого, тащил за собой груз мертвых солдат, скованный «что, если» и «что было бы».       И забвение лишило бы его шанса на нормальную жизнь. Возможно, он слишком далеко зашел для нуклеарной семьи из пригорода, живущей американской мечтой, но носить шорты-карго цвета хаки, готовить на гриле и возить детей на футбольную тренировку в любом случае не казалось забавным, даже если бы он был бухгалтером, как планировалось изначально. Может быть, где-то там для него было нормальное место, где-то в мире. Может быть, хижина в горах, где он мог бы дистанцироваться от своих демонов.       Металл на виске нагрелся от тепла его тела. Он больше не чувствовал разницы, где заканчивался его череп и начинался ствол, плоть между ними настолько привыкла к этому ощущению, что его не замечала. С таким же успехом там могло постоянно находиться небольшое круглое углубление перед кончиком его уха. Единственные другие случаи, когда он так себя вел, были во время одиночных миссий, где его называли КИА или МИА.       Если он собирался сделать это сейчас, вежливым способом было бы положить под себя несколько мешков для мусора. Сэкономить команде по биологической опасности немного времени. Они продавали мешки в магазине на углу, немного в стороне от базы, если он не мог стащить что-нибудь из шкафа с чистящими средствами. Армейские, выпущенные в обращение, были более дерьмовыми, склонными к разрывам. Сумки вне базы были бы самыми подходящими.       Раздался стук в дверь. Роуч поспешно поставил «Глок» на предохранитель и засунул его под бедро; его кобура валялась на кровати, запутавшись в одеялах. — Входите, — сказал он. У него пересохло в горле. Он редко говорил, если мог, предпочитая вместо этого использовать язык жестов. Дверь приоткрылась. — Сержант? — окликнул Гоуст. — Извини, что разбудил тебя, я думал, что ты не будешь в постели еще несколько часов.       Роуч не слышал, как его тяжелые шаги прогрохотали по коридору из общей комнаты, как обычно. Учитывая, насколько велик был мужчина, ему было трудно ступать достаточно легко по щербатому линолеуму, чтобы застать кого-либо врасплох, за исключением, по-видимому, сегодняшнего дня. — Ты не разбудил меня, лейтенант. — Почему ты сидишь здесь в темноте? Могу я включить свет? — Головная боль. Давай.       Лампы дневного света загудели над головой, когда они включались и разогревались до полной яркости. В старом здании они пожелтели от времени, усиливая оттенок сепии на бетоне, выкрашенном в бежевый цвет, и тонком коричневом ковровом покрытии. До всех этих лет, когда солдаты входили и выходили, все было белым. Он увидел намеки на это, когда переехал сюда — ремонтники заменили шкаф после того, как он был сломан сверх всякой функциональности, обнажив незапятнанный участок с неровным ворсом. Они также заменили устаревший плакат по технике безопасности, на котором по-прежнему утверждалось, что минимальная заработная плата составляет 3,10 доллара, а под ним виднелось пятно белоснежной краски на стене. Стол Роуча находился в дальнем конце его комнаты, напротив двери, хотя это мало что значило. Его кровать была слева, грязная, вызывающая нарекания, занимающая две трети общей площади. Справа был тот самый шкаф с несколькими предметами одежды. Он сидел спиной к мужчине на стуле. — Соуп и Газ тащат нас куда-нибудь выпить. Они выкрутили руку Кёнигу, а теперь пришли за моей. Я хотел продлить цепочку, но если у тебя болит голова...       Роуч покачал головой. Он услышал, как Гоуст подошёл справа от него, пересекая комнату всего в два шага. Он забыл спрятать боеприпасы. — Сержант, почему они не в оружейной? — спросил лейтенант, давно забыв о ночи в городе, переключившись в режим дисциплины. Роуч сглотнул и приготовил оправдание. — Это было в кармане моих штанов после сегодняшней миссии. Забыл о них.       Большой рукой Гоуст схватил коробку. Роуч смотрел прямо перед собой, как будто шторы были не задернуты, а с другой стороны была не только парковка. Да, он взял с собой на миссию свой «Глок», но ни разу не выстрелил из него, никогда не переключаясь с винтовки. — Тебе нужно вернуть это дерьмо немедленно, как только ты его найдешь, сержант. Правила не нарушаются, независимо от того, насколько ты болен. Если у тебя есть хоть одна пуля при себе, когда мы не тренируемся и не сражаемся, мне все равно, если у тебя нет ног и у тебя только одна рука. Ты тащишь себя в гребаную оружейную, кладешь арсенал туда, где ему самое место, и не получаешь по заслугам.       Когда Гоуст начал ворчать на сержанта на уровне строевой подготовки, Роуч понял, что ему придется вернуться к типичному обращению к своему начальнику. — Да, сэр. Извините, сэр.       Прошло много времени с тех пор, как лейтенанту нужно было всерьез его отчитать. Роуч забыл, насколько это унизительно. Это было еще одной вещью, о которой позаботилось бы забвение: он был бы вне этой дурацкой иерархии. В настоящее время он был неспособен следовать своим собственным указаниям, обученный отодвигать свои желания и потребности в сторону ради «блага команды» (культистский способ выражения «посвятить себя воле государства» под видом заботы о своей команде). Неспособный на самом деле быть ближе к своим товарищам по команде без угрозы нарушить санкционированную государством динамику власти. Не то чтобы он был менее изолирован в гражданском мире; было бы хуже, если верить свидетельствам ветеранов, поскольку средний человек понятия не имел, каково это, когда из него выбивают любое чувство индивидуальности, убирают все эмоции, чтобы освободить место для менталитета «мы против них». Промывка мозгов сработала. У него нет ни единого шанса, чтобы кто-то знал его так, как 1-4-1.       Гоуст подошёл, чтобы закрыть коробку, затем остановился. Он понизил голос, прошептав: — Здесь не хватает патрона. Роуч, ты потерял патрон? У нас есть чертова система. Это дерьмо под замком — ты знаешь, каким некомпетентным я буду выглядеть, когда узнают, что у меня подчиненный потерял боеприпасы? — Да, сэр. — Это достойно дисциплины. Ты должен быть лучше этого — я бы ожидал такого дерьма от новичка! Ты… тебе повезло, что я тот, кто заметил. Что я нашел боеприпасы до того, как оружейный клерк заметил пропажу, когда проводил инвентаризацию. Тебе лучше поблагодарить всех богов на свете за то, что у меня есть разрешение вернуть это на место и что ты мне нравишься настолько, что я спасаю твою шкуру.       Хотите верьте, хотите нет, но Гоуст обращался с ним мягко. Ему было трудно не думать об их прошлом. — Прости. Спасибо тебе. — Что это было, сержант? — Вопрос был риторическим. Гневным. Роуч прочистил горло. — Извините, сэр. Спасибо вам, сэр. — Не жди такого от меня больше никогда. В следующий раз, когда это повторится, я потащу тебя к коменданту казармы и лично засуну твои документы об увольнении тебе в задницу. Понял? — Да, лейтенант. — Я уберу это обратно. Тебе лучше надеяться, что эти идиоты из оружейной, толкающие бумажную волокиту, тянут время, как обычно. Так вот, я не хочу, чтобы после этого ты потерял даже чертову резину с подошв своих ботинок. Я, блять, проверю, если понадобится. Я заставлю тебя ходить кругами, выковыривая их из грязи. — Понял, лейтенант.       Гоуст ушел в раздражении. Он казался еще больше, когда был зол. Роуч съежился на своем месте, жалея, что не может полностью раствориться в полу. Его лицо покраснело — по крайней мере, на нем была маска, хотя шлем и защитные очки были в оружейной, вместе с кевларовым жилетом и другим снаряжением.       Кроме «Глока». И одного патрона. Он мог бы вышибить себе мозги до того, как лейтенант вернется, и сохранить хоть немного достоинства — пистолет крепко прижимался к его бедру. Нет, Гоуст не мог быть тем, кто обнаружит его тело. Роучу придется взять отпуск по болезни после их следующей миссии и сделать это так, чтобы никто из 1-4-1-го не нашел его тело. Если повезет, это будет ублюдок по соседству, который храпит, как медведь гризли; так ему и надо.       Гоуст вернулся через несколько долгих минут, распахнул дверь, захлопнул ее за собой и энергично направился к Роучу, изо всех сил сдерживая невообразимую ярость. — Ты так же потерял свой чертов пистолет? — Прошипел он. — Я что, слепой, или твоё смертоносное оружие с ограниченным доступом, предоставленное федеральным правительством, не лежит в личном сейфе? — Его сильная рука схватила Роуча за плечо, пальцы сильно впились в него, пока лейтенант сдерживал себя, чтобы не закричать. — Гэри Сандерсон, ты потерял свой гребаный пистолет?       Роуч сглотнул, отпрянув от звука собственного имени. Он должен был вышибить себе мозги. Ледяное ощущение опускания росло внизу его живота, в то время как желчь подступала к горлу; мозг пребывал в туманном, похожем на сон трансе. Он был в безвыходном положении: потерять патроны — это одно, но потерять пистолет? Немедленно, это принесло бы ему увольнение, далекое от почета. Его бы послали на хуй, он был бы одинок, как гражданское лицо, нетрудоспособен и, скорее всего, под действием опиатов или чего-то в этом роде. Тогда он умер бы на улицах без той скудной помощи, в которой Соединенные Штаты отказывали ветеранам, которые не были уволены с почестями. Может быть, где-то посередине он поработает в «Walmart», напугает кого-нибудь до усрачки своими шрамами от ожогов, всплывут ужасные воспоминания, и он убьет своего менеджера и будет уволен.       Но если бы он не потерял свой «Глок», Гоуст потребовал бы его обратно. И Роучу пришлось бы достать его из-под своей ноги; с таким же успехом он мог бы передать ему предсмертную записку в этот момент. Это было бы чертовски унизительно. Это было бы еще одно путешествие в один конец.       Роуч так облажался в любом случае. Он должен был нажать на курок, когда у него был шанс.       Гоуст схватил спинку стула Роуча и повернул его так, чтобы они были лицом друг к другу. Затем он сорвал маску с лица сержанта, который, покраснев, уставился себе на колени, чтобы избежать зрительного контакта. Теперь мужчина мертвой хваткой вцепился в оба его плеча, наклонившись так сильно, что его фигура полностью закрыла Роучу обзор. Они смотрели друг другу в глаза, но сержант чувствовал себя таким маленьким, что мог испариться в любой момент. — Сандерсон. Посмотри на меня. Роуч не мог. — Это приказ, — рявкнул лейтенант. Это было громко, крик рикошетом отразился от стен; если так продолжиться и дальше, у них в мгновение ока появится аудитория. Почти такими же громкими были затрудненные вдохи, которые вздымали грудь мужчины, как будто он был быком на родео.       У Роуча не было выбора, кроме как встретиться с пристальным взглядом мужчины. Без сомнения, мешки под его глазами были огромными, все лицо угрюмым и болезненно-бледным теперь, когда его раздели догола.       Гоуст сделал глубокий вдох, чтобы снова перейти на шепот, хотя его глаза расширились под маской-черепом и черной балаклавой, а брови нахмурились. — Сандерсон. Ты потерял свое оружие или нет?       Где были родители Роуча? Мертвы? Или они просто начали выбрасывать его письма после того, как он завербовался? Может быть, они переехали, не сказав ему. Он не мог просто появиться на их пороге после всех этих лет, не получив ответа.       Его бабушка и дедушка, безусловно, были мертвы. Их время истекло, когда он завербовался в восемнадцать; они ни за что не продержались бы еще десять лет, так что он не мог побежать к ним. Как давно они умерли? Еще одна вещь, о которой он не знал из-за радиомолчания его семьи. Их похороны, вероятно, были до краев заполнены теми, кто их любил; он надеялся, они простили Роуча за его отсутствие. Как он и заслуживал, его собственные похороны, скорее всего, были бы пустыми. Если бы ему посчастливилось обзавестись ими и он не превратился бы в разлагающегося неизвестного где-нибудь в лесу; его прах наверняка лежал бы на темной полке в крематории с надписью «Невостребованный» написанный фломастером на отслаивающейся клейкой ленте.       Затем, вместо того чтобы закричать, Гоуст сделал нечто неожиданное; он упал на колени, теперь, казалось, изо всех сил держась за плечи Роуча.       О, нет, нет. Казалось, что молчание Роуча ответило за него на вопрос лейтенанта. В глубине души Роуч знал, что его поймают в тот момент, когда Гоуст постучал. Лейтенант был слишком умен, чтобы не понимать очевидного. — Роуч, — взмолился Гоуст, — отдай мне свой пистолет. Я знаю, что он у тебя. Ты ни хрена его не потерял, ни разу за десять лет службы.       Сержант на мгновение замер, затем вытащил его из-под бедра. Его лейтенант ахнул и прижал руку ко рту, как будто сдерживал рвоту. Это было непохоже ни на что, что Роуч когда-либо видел: его внушительный, храбрый начальник трясся на полу, как осиновый лист. Даже когда пистолет был направлен ему между глаз, этот человек ни разу не дрогнул. Роуч снова отвел взгляд. — Гэри. — Не называй меня так, — огрызнулся он. — Пожалуйста, скажи мне, что ты не хотел... — Нет. — Зачем еще тебе нужно было оружие? — Мой палец не был на спусковом крючке, лейтенант.       Гоуст вскочил, отступил на правую ногу и ударил Роуча так сильно, как только мог. Раздался громкий треск! Покрытые шрамами костяшки пальцев сломали ему нос. — Ты хотел это сделать, ублюдок!       Роуч взвизгнул от боли, соседский ублюдок в раздражении ударил в стену. — Завались, капрал! — Крикнул лейтенант. Раздалось приглушенное, окаменевшее: «Сэр, да, сэр!» в ответ.       Ему хотелось кричать, рыдать и метаться по своей комнате, но угроза быть обнаруженным кем-либо еще удерживала позывы в ловушке под кожей, как газы в бутылочном напитке.       Окровавленный, Роуч зажал нос ладонью. Гоуст оттолкнул его руку, нежно погладил по щеке и толстым мозолистым большим пальцем стер с губы алую жидкость, хотя она быстро вернулась и отдавала железом. Мужчина никогда раньше не прикасался к нему нежно, если только он не перевязывал рану в полевых условиях, даже тогда делая это уверенно и контролируемо-нежно, чтобы залечить, никогда не для того, чтобы актуализировать близость между ними. Лицо Роуча горело так сильно, что по его щекам потекли слезы, но он не мог злиться; он бы тоже ударил себя.       Напротив, в глазах Гоуста вернулась ярость. И страх тоже — тот же страх, который Роуч увидел сразу после того, как Шеппард выстрелил в него и отбросил назад, как мусор, когда Гоуст появился в поле зрения на долю секунды, прежде чем он потерял сознание. Он прошипел: — Не делай этого со мной, черт возьми. Ни с один-четыре-один. Ты нам нужен. — Извините, сэр. — Голос Роуча теперь звучал гнусаво, теплая кровь начала приливать обратно к его горлу и рту. — Не называй меня «сэр». Я Гоуст. Я... я Саймон, ради Христа, — его голос дрогнул, — забудь о моем чертовом звании. Мы должны были умереть вместе. Я не знаю, что решило пощадить нас, будь то Бог; или, или Арес; или холодная, неосознаваемая случайность Вселенной. Меня не волнует, было ли это тем, во что верят саентологи-инопланетяне Ксену. Ты... ты не можешь просто так это выбросить. Я знаю, что это больно. — Мне жаль, Гоуст. — Он ничего не мог поделать, но все еще пытался дистанцироваться на случай, если он когда-нибудь наберётся смелости довести дело до конца. Называть его «Саймоном» было слишком личным, несмотря на то, что они знали друг друга вдоль и поперек, несмотря на их долгую историю участия в миссиях, когда Гоуст ослаблял эту чертову иерархию настолько, насколько мог. — Баг, ты не можешь выбросить это и оставить меня здесь одного. Я... я не могу потерять тебя. Только не снова. Не так, как я думал, когда тебя застрелили. Когда мы горели. Когда ты был в коме, покрытый ожогами, в течение месяца после этого. Если я потеряю тебя, я потеряю единственного человека, который прошел через то, что пришлось мне. Ты единственный, кто, блять, это понимает.       Гоуст сдерживал рыдания в этот момент. Он притянул голову Роуча ближе к своей груди, зарываясь лицом в волосы сержанта. В мозгу Роуча щелкнуло, и слова перестали скатываться с его ушей, как вода с воска — Гоуст сразу понял, что он задумал, когда увидел боеприпасы. Вероятно, он уже некоторое время знал, что это надвигается, вероятно, испытывал те же муки и ощущал их в поведении Роуча, как озон перед бурей.       Он был еще одним предателем Саймона. Он чувствовал себя куском дерьма. Его руки обвились вокруг мужчины, впервые за много лет обнимая кого-то, вцепившись сзади в его футболку и запачкав кровью изгиб шеи мужчины. Будь проклята динамика мощности. — Пожалуйста, не сообщай об этом, меня уволят, — взмолился Роуч. — Я не смогу жить, как гражданский. Мне некуда идти, если меня здесь не будет. Я... я не знаю, что я буду делать!       Гоуст согласился без колебаний, отчасти потому, что знал, что Роуч был бы обречен в ту же секунду, как покинул бы базу, а отчасти из-за собственного эгоистичного желания удержать его рядом. — Даже не думал об этом… Я... Мы спрячем это. Я что-нибудь придумаю. Я отнесу твой пистолет обратно в оружейную. Господи, они как раз начинали инвентаризацию, когда я уходил. Или я могу подать заявление о том, что пистолет потерян в бою из-за вражеских сил, и мы выбросим его в озеро.       На долю секунды к нему вернулся лейтенантский голос. — Помоги мне Бог, ты никогда больше не останешься наедине с оружием, слышишь? Если это нечто большее, чем нож из столовой, ты будешь возвращать его мне после каждой миссии, и я лично прослежу, чтобы он был убран. — Понял, Саймон, — сказал Роуч.       Рука запуталась в волосах у него на затылке. Он крепче обнял Саймона, теперь по спине мужчины стекала струйка крови.       Внезапно раздался еще один стук в дверь, и она открылась прежде, чем они успели ответить. Соуп проскользнул внутрь, взволнованный возможностью выйти и напиться, и остановился с отвисшей челюстью, заметив кровавую бойню. — Мне казалось, я слышал, как вы все здесь собрались! Мы — что, черт возьми, происходит?       Второй раз за вечер ему показалось, что кто-то застукал его со спущенными штанами, и теперь стало еще хуже, когда он обнимался со своим начальником. Они оба обернулись, чтобы посмотреть на незваного гостя; слава богу, это был не кто-нибудь другой. — Ничего, МакТавиш. Успокойся. — Ничего? У кого из вас идет кровь? Нужно ли мне звать медика? — Пока нет. Успокойся.       Соуп понял, доверяя оценке Гоуста, несмотря на то, насколько он был недоволен таким отношением. Их взаимодействия не были типичными; то, как они разговаривали, подразумевало, что они видели друг в друге равных. Мужчина понизил голос, приближаясь. — Что случилось?       Саймон, казалось, протискивался между ними, охраняя Роуча, как собака. Соуп, конечно, заметил это и остановился на полпути через комнату. Роуч пробормотал: — Я упал, капитан. Ударился головой о стол, когда Гоуст пригласил меня выбраться с вами. Я думаю, у меня сломан нос.       Гоуст согласился, отступая, как прилив, так что они оказались на расстоянии вытянутой руки. — Да. Он на мгновение отключился; напугал меня до чертиков всем этим кровотечением.       Соуп прищурил глаза. Он видел насквозь жалкую ложь обоих, но все равно кивнул. — Должно быть, это было чертовски тяжелое падение, раз ты так разревелся, ЛТ. — Я думал, что он мертв, прежде чем встряхнул его, чтобы привести в чувства. Видишь, как дерьмово он выглядит? Неудивительно, что он потерял сознание.       Скрестив руки на груди, Соуп кивнул, осматривая сцену в поисках каких-либо улик, которые могли бы раскрыть правду. Гоуст убрал «Глок» Роуча в кобуру на правом боку, к счастью, вне поля зрения их капитана. — Доставь его к врачу и проверь на сотрясение мозга.       Роуч почувствовал, как Саймон ощетинился в знак протеста, но это была команда, которой Гоуст должен был следовать. — Понял. — Роуч, — начал МакТавиш. — Капитан? — Если они подлечат тебя вовремя и у тебя не будет сотрясения мозга, приглашение все еще в силе. Просто сначала приведи себя в порядок — ты тоже, Призрак. Не могу допустить, чтобы вы, психи, прыгали по барам, выглядя как зомби.       Саймон посмотрел на Роуча, чтобы оценить его реакцию. Когда сержант слабо рассмеялся, он позволил своим рукам расслабиться. — Принято, Соуп, — подтвердил лейтенант.       Вздохнув, Соуп развернулся на каблуках и ушел, с большим разочарованием приняв тот факт, что пара так и не раскрыла свой секрет. Оставшиеся оперативники уставились друг на друга, в последний раз обнявшись, прежде чем разойтись. — Что ж, — сказал Гоуст, — ты слышал этого человека. Давай отведём тебя в медпункт, сержант.