В чужом теле

— Это называется тсахейлу, связь, — Нетейам держит перед ней собственную косу, и Тири смотрит на тонкие розовые щупальца со смесью удивления и чего-то еще. Возможно, легкой неприязни. Зрелище так себе, признаться. В вытоптанной земле бороздами виднеются следы копыт. Стадо шестиногих лютоконей безмятежно расхаживает по краям поляны, отростками у головы качая цветы и высасывая липкий сок из ярких сердцевин. Тири впервые выпустили из ее железной коробки, — неохотно, правда, — и она с детским любопытством отвлекается на все подряд: на шелестящую лесную зелень вокруг, на жужжащих насекомых с прозрачными крылышками, на Ло’ака, который ломтиком какого-то фрукта водит несчастное животное кругами. Набедренная повязка неприятно впивается под хвост, но Тири усилием воли подавляет в себе желание ее поправить. Все-таки та огромная майка-мешок была удобнее, но ничего — стерпится-слюбится. Ей, конечно, придется еще долго мириться с тем, кем она является и что произошло, но жизнь продолжается, течет себе бурным потоком и никого не ждет, а потому Тири отставать нельзя. Жизнь — она такая, очень простая в своем главном принципе: либо ты борешься с течением и плывешь вперед, либо сдаешься и идешь ко дну. Тири только выкарабкалась с этого дна, и обратно возвращаться пока что не хочет. — Тут воняет, — она ведет носом, чувствуя в ноздрях неприятную резь, а Нетейам только усмехается. — Навоз, — пожимает плечами, мол, что естественно, то не безобразно, — лучше смотри под ноги. Тири опускает взгляд и кривится. Ступня утопает в бурой куче. Вот почему стоять было так мягко и тепло. Ну, замечательно, что еще сказать? Она отпрыгивает в сторону и усердно елозит босой подошвой по земле, оттирая вонючую жижу. — Ничего, — Нетейам отмахивается, — отмоешь. Здесь недалеко есть ручей, я покажу. Вот тебе и минусы свободы. В железной коробке все было чисто, без единой пылинки, а тут, верно, прежде всего нужно смотреть под ноги. Тири мечтательно вспоминает, что ученые везде ходили в обуви, — это такие чехлы на ступни, чтобы не пачкаться и не ранить кожу, — и думает, что ей бы тоже надо обзавестись таковой. Нетейам тихо цокает языком, подзывая к себе лютоконя, и мягко треплет его по кожистой холке. Зверь довольно всхрапывает, опуская голову, и переступает с ноги на ногу. «То-то славная тварь» — думает Тири, с умилением оглядывая две пары глаз и мощные лиловые бока. Пусть и производит нечто такое отвратительно воняющее. — Забирайся, — Нетейам сгибает колени и складывает руки лодочкой, — я подсажу. — Что? Она не хочет подрывать авторитет своих новоявленных преподавателей, но ей почему-то кажется, что обучение стоило бы начать с чего-нибудь менее травмоопасного. Ноги у лютоконей явно сильные, растоптать ее — точно ягоду раздавить. За те дни, пока Тири коротала время в лаборатории, она успела несколько раз удариться о железные прутья койки и упасть, споткнувшись, на пол, а потому уже имеет прекрасное красочное представление о том, что такое боль, как это неприятно и как было бы славно ее избегать в будущем. — Не бойся, — Нетейам улыбается, — я прослежу. Сомнительное успокоение. Тири скептически прищуривается, прикидывая, насколько больно будет лететь на землю с крупа лютоконя. Наверное, как два падения на железный пол и один удар мизинцем о ножку кровати в сумме. Или еще хуже. Порванное ухо напряженно дергается. Ну, в случае чего, она ведь может врезать Нетейаму, да? Судя по всему, у них так принято. Тири заметила потрясающую закономерность во взаимоотношениях этого квартета: когда кто-то — Ло’ак — делает или говорит что-то не то, в большинстве случаев это заканчивается точным попаданием локтя в бок или каким-нибудь другим физическим выражением неодобрения, хотя бывают и исключения. Ладно, будь что будет. Главное, чтобы не слишком больно. Она встает одной ногой на сложенные ладони Нетейама, отталкивается, а вторую вскидывает повыше, перенося через спину лютоконя. Садится, чувствуя себя намного выше, и инстинктивно обнимает руками холку. Двигаться не хочется. Хочется обратно, на землю. В самом деле, она еще со своим телом на «вы», а тут предлагают, видите ли, чужим управлять. С другой стороны, даже это лучше, чем железная койка, цветастые картинки с едой и животными да ученые с иголками и проводами. — Если ее растопчут, — Ло’ак, верхом на другом коне, подъезжает ближе, — с нас снимут кожу, ты же понимаешь? Может, для начала научим ее стрелять? Мне, вообще, казалось, она тебе нравится, а тут ты решаешь ее убить. Тири мрачно хмурится. Когда чувствуется на плечах что-то тяжелое, а небо вяжет — значит, произойдет что-то плохое. — Не растопчут, — Нетейам все еще держит ее лютоконя за отросток, — она сообразительная. Тири бы с этим поспорила. Вспомнить только, как она угрожала ученому пластмассовой вилкой — и все уже становится ясно. Впрочем, тогда у нее не было выбора. Инстинкт самосохранения, как ни крути, часто заставляет творить всякую ерунду. — Ну, соскребывать ее с земли будешь ты, — младший пожимает плечами. Нетейам вздыхает. — Предлагаешь отправить ее собирать ягоды? — Это было бы больше в твоем духе. Стоял бы над душой, трясся за каждый шаг, знаешь, что-нибудь такое. Не-ет, — передразнивает, — Тири, не ходи туда, там опасно! Нет, Тири, не делай это, убьешься! Постой здесь, я сам все сделаю! — Заткнись, а, — Нетейам с силой шлепает ло’аковского коня по крупу, тот встает на дыбы, хрипя, и летит на всей скорости в кусты, унося вопящего Ло’ака вместе с собой. Жестоко. Тири провожает Ло’ака взглядом и берет на заметку, что Нетейама лучше не выводить из себя, потому как по громкому треску из кустов понимает, что мягким приземлением Ло’ак похвастаться не может. Она слышит откуда-то из густых зарослей возмущенное оханье. Если грудь разрывает от каскада-смеха — значит, весело. — Возьми косу, — Нетейам самодовольно ухмыляется, протягивая ей кожистый отросток — и сделай связь. Звучит мерзко. Даже слишком. Тири проводит ладонью по своей косе, перекидывает ее через плечо вперед, недоверчиво смотрит на Нетейама, но указание выполняет, брезгливо морщась при виде тонких розовых ниточек-щупалец. Такое чувство, будто кто-то крепким кулаком зарядил под дых, выбивая воздух из легких. Лютоконь беспокойно мотает головой, а Тири сдавленно кряхтит, когда на нее наваливаются разом новые ощущения. Словно у нее в одночасье выросло еще три пары ног, а душа стала больше в несколько раз. Не то, чтобы это было неприятно, но она не уверена вовсе, что может с этими дарами совладать. Тири испуганно смотрит на Нетейама, а тот успокаивающим жестом накрывает ее лодыжку ладонью, мол, все под контролем. — Почувствуй его тело, — одобрительно кивает, — его силу, дыхание. Тири шумно выдыхает и расправляет плечи, успокаивая ритм сердца, и лютоконь под ней перестает переминаться с ноги на ногу. Ага, значит, вот как это работает. Она чувствует коня, а конь — ее, и, по-хорошему, он должен ее слушаться, да? Она ерзает, усаживаясь поудобнее, и отсутствие какой-либо поддержки зудит чувством беспомощной незащищенности. Круп скользкий, слететь с него будет проще простого. — Скомандуй, что ему делать, — Нетейам отступает назад. Сплясать, очевидно, — всплывает в голове быстрее, чем она успевает подумать. — Подумай: «Иди». Вроде несложно. В конце концов, думать она умеет, верно? Не всегда успешно, но все-таки. Она резко выдыхает, собираясь с силами, и уверенно смотрит перед собой, сжимая в руках нервные отростки. Командует. Лютоконь рвется вперед, заржав, и Тири, не ожидавшая такого поворота событий, резко припадает к напрягшейся шее, прижимаясь к лошадиному телу так, словно бы от этого зависит ее жизнь. Трясет нещадно, зубы стучат друг о друга, тело подпрыгивает в такт быстрых скачков, а где-то позади слышится испуганное оханье. Это что же, она только начала жить, а сейчас уже закончит? Разве так можно? Тири, верно, не судьба стать наездником. Она жмурится, проклиная эту «славную тварь» первыми попавшимися словами, но ее лексикон ничем грязным не отличается, а потому проклятия получаются глупые. Из сдавленной глотки пробивается оглушительный визг. Лютоконь несется в густую зеленую стену, и Тири уже представляет, как врежется сейчас в какое-нибудь дерево, выбьет все зубы и повиснет на ветке мешком переломанных костей. — Скажи ему остановиться! — в голосе Нетейама слышатся панические нотки. — Стой! — вопит вслух, а дальше… Лютоконь тормозит, поднимаясь на дыбы, и на этом поездка Тири заканчивается. Вспотевшие ладони соскальзывают с шеи, и тело пробкой улетает назад, в объятия свежей пустоты лесного воздуха. Несколько секунд она парит, и легкий ветерок ласково обдувает кожу, а в груди щекочет неприятно. Боль — это плохо. Тири уже заимела прекрасное представление о том, что это такое, и успела подумать, как бы было замечательно избегать ее по возможности в будущем. Только вот когда спина впечатывается в мокрую грязь, а тело распластывается на земле бесполезным мешком, понимает, что провалилась с треском в этом начинании. Она ошиблась. Это не два падения на пол и один удар мизинцем о тумбочку — это намного хуже. Все, конечно, познается в сравнении и на практике, но она думает, что в дальнейшем ограничится исключительно теорией, иначе свое новое тело превратит в кучу поломанных костей раньше времени. Тири хрипит, откашливаясь, и каждое движение отдается мерзким хлюпаньем навозной грязи. Лучше бы пошла собирать ягоды. — Ты как? Нетейам нависает сверху, руки уперев в колени, и головой своей заслоняет небесное светило. Как она? Как тот, кто свалился с коня в вонючую жижу пыли и навоза, очевидно. Подавленно и грязно. Хочется снять с себя кожу, прополоскать и вывесить сушиться где-нибудь, как одежду, потому что острый запах, кажется, не вымоется никогда, навеки поселится в носу ярким знаменем позора. — Это так ты проследил? Тири поворачивает голову, пачкаясь еще пуще в грязи. Из кустов ковыляет Ло’ак, потирая усиленно ушибленный бок. На лице его написано катастрофическое недовольство вперемешку с испугом. Что-то им будет, если они в первый же день убьют вверенную им ученицу? Кожу сдерут, не иначе. К тому же, было бы обидно так быстро потерять возможного товарища. — Отличная работа, братец, — он склоняется над ней с другой стороны, оценивая масштаб катастрофы, — блестяще. Нетейам виновато протягивает ей руку, помогая подняться, а Ло’ак брезгливо морщится. — Ну и вонища, — машет ладонью перед лицом, отступая на шаг назад. — Нет, так мы тебя вернуть не можем. Плавать умеешь? А ей-то откуда знать, интересно? Тири встряхивается, пытаясь избавиться от слоя грязи на теле, но делает только хуже. Вонючие брызги с промокших волос разлетаются в разные стороны, накрывая собою братьев и оставляя коричневые кляксы на ее собственном лице. — Фу, — губы Ло’ака кривятся в отчаянии, и он разводит руки в стороны, отводя подальше от себя. Кисти висят плетьми, — Нетейам, это из-за тебя. Теперь мы все в дерьме, спасибо большое, я это не забуду. — Я тоже, — Тири прижимает ладонь к пояснице, стискивая зубы от боли. Нетейам яростно отплевывается. Тири размазывает грязь по телу, чувствуя острое желание извергнуть скудный завтрак наружу. Искренне надеется, что этот день когда-нибудь выветрится из памяти насовсем. Хочется невольно извиниться перед прошлым владельцем этого тела — не прошло и месяца, как она изваляла его в навозе по самые уши. Зато выучила новое слово — «дерьмо». Пожалуй, пригодится. Нетейам мягко хватает ее за плечо, поворачивая к себе спиной, чтобы посмотреть, не поранилась ли она, но под слоем бурой вонючей жижи не видно ничего абсолютно. — Надо отмыться, —он стоически сохраняет ровное лицо, но по глазам видно, что ему хочется скривить самую кислую мину из всех, на какие он только способен. Их вонючая процессия движется по лесу. Нетейам и Ло’ак ведут, а Тири послушно следует, мечтая поскорее смыть с себя навозный камуфляж. Это мало похоже на непринужденную прогулку: шаг быстрый, похожий больше на уверенный бег, а вместо приятной беседы — ворчание Ло’ака и траурное молчание Нетейама. Тири отвлекается на созерцание могучих деревьев, обвитых лианами, на чувство мягкой травы под ногами, на самую живость леса с его стрекотом, шелестом и свистом. Отвлеклась бы на приятный смолянистый запах, да только вонь его перебивает. — Прости, — Нетейам вздыхает, виновато поджимая губы, — это я виноват. — Да уж, — язвит Ло’ак, — пожалуй. Тири давит улыбку. Спина все еще ноет, сбивая дыхание, но это, верно, ничего. Не смертельно, по крайней мере. — В следующий раз — она прочищает горло, — давайте начнем с чего-нибудь другого. Нетейам ловко перепрыгивает через замшелое бревно и услужливо протягивает руку, помогая ей перебраться. Надо же, не боится перепачкаться еще сильнее. Подсохшие бурые подтеки на его груди сияют каплями своеобразного — даже слишком — дождя. Тири усмехается. — Сильно больно было? И вроде не хочется его расстраивать, — видно, что Нетейам и без того под землю провалиться мечтает, — но и без всяких прикрас ясно, что да, больно. Тири только неоднозначно пожимает плечами, морщась, и пытается ответить как можно более непринужденно: — Наверное, бывает и хуже. Если так подумать, то даже это приключение — всяко лучше, чем торчать на своей койке целый день в бессмысленных попытках выудить из пустой памяти хоть что-нибудь. Лучше, чем задаваться вопросами, на которые не получается ответить, и уж точно лучше, чем ученые, снующие туда-сюда белыми муравьями, колющие ее иглами и лепящие на нее провода по сто раз на дню. Единственное развлечение, что было у Тири — смотреть на амниобак с аватаром. Нудно и скучно, потому как динамики не прослеживалось никакой — разве что иногда тело сводило судорогой. Журчащий ручей пересекает лес прозрачной дорогой, и вода с веселым плеском бежит по каменистому дну. Они останавливаются у самого берега. — Не утонет? — Нетейам взволнованно смотрит на Тири. Ло’ак отмахивается, заходя в прохладную воду: — Тут мелко. Хотя… Тири, осторожнее, ладно? Ручей обнимает вонючее тело, гоня мурашки по спине. Она завороженно вглядывается в бесконечный поток, заходя глубже. Ступнями чувствует гладкие камушки и невольно улыбается. что ни день, то что-то новое. Братья уже вовсю соскребывают с себя бурые кляксы, под воду погружаясь с головой, а Тири стоит, раскинув руки, и просто наслаждается течением. Как быстро, в самом деле, физические неудобства забываются, когда приходит умиротворение душевное. Даже дерьмо в волосах уже не так смущает. — Раздеваться не будешь? — ехидная ухмылка Ло’ака отравляет воздух. Если в груди становится горячо и начинают путаться мысли — значит, это возмущение. Правда, Тири в дальнейшем еще не раз поймет, что глубоко заблуждалась на этот счет, и что не все так просто и однозначно в мире эмоций, но сейчас она абсолютно права. Быть может, она мало что понимает в жизни, но успела заметить кое-какие принципиальные различия между собой и братьями Салли. Да и до того, почему ей нужно надевать топ, тоже дошла своим умом, без чьей-либо помощи. — Ло’ак, — Нетейам предупреждающе склоняет голову, старательно оттирая бурые подтеки с груди. Грязные навозные разводы смешиваются с кристальной водой, проплывая мимо, и Тири провожает их взглядом. Главное, — думает, — чтобы из этого ручья потом никто не пил. Нет, не так. Главное — потом самой из этого ручья не пить даже под страхом смерти. — Да что мы там не видели, — он добродушно хихикает, погружаясь в воду по самые плечи, а Тири почему-то очень хочется отвернуться. Если в груди становится горячо и мысли начинают путаться — значит, это…не только возмущение, но еще и стеснение. Да чтоб пропадом пропали все эти тонкости, честное слово. Она вспоминает, что это тело очень долго было на всеобщем обозрении, и чувствует себя неуютно до сведенных скул. Если подумать, то оно — не ее, чужое, и стесняться нечего, но так уж вышло, что теперь этот набор конечностей, хвост, уши и прочее принадлежат ей, Тири. Щеки горят. — Он так шутит, — Нетейам всеми силами пытается спасти ситуацию. — Ни разу, — Ло’ак улыбается во все тридцать два с такой гордостью, будто бы не девичью грудь увидел, а самолично спас целый мир, — Нетейаму особенно понравилось. Громкий всплеск. Тири не успевает задохнуться новым приступом стесненного смущения-возмущения. Оборачивается и видит, как Нетейам от души макает голову брата в ручей. Мягко, скорее в шутку, но достаточно, чтобы выразить свое недовольство. Ло’ак булькает смехом, ныряет, гребя подальше от опасности, и вспарывает поверхность рядом с Тири, окатывая ее тучей брызг. — Голову помой, — пальцем указывает на скатавшийся ком волос. — А ты — рот прополощи, — стыдливо бросает Нетейам, стоя к ним спиной. — Запомни, Тири, — Ло’ак понижает голос, точно поделиться собирается величайшим из секретов, — самая крепкая дружба — та, которая началась с сисек. — Чего? Сначала она просто смотрит на Ло’ака с искренним любопытством. Буравит широкую его улыбку недоверчивым взглядом, оценивая сказанное, а спустя несколько секунд вдруг заливается серебристо, словно чистый родник, голову запрокидывает назад и смеется, смеется, смеется, хрипя и кашляя. Нетейам беспокойно поворачивается на звук. Тири чертовски мало понимает в этой жизни, но даже так слова Ло’ака кажутся таким несусветным бредом, что впору задохнуться. Она едва не поскальзывается на скользком илистом дне, задушенная смехом. Утирает подступившие слезы. Слезы — это не всегда плохо, — она знает, — они могут быть разные. Достаточно универсальная эмоция, если подумать: и в печали и в радости, и в горечи и в сладости, как говорится. Нетейам закатывает глаза с крайне усталым видом. Верно, надоели ло’аковские выходки пуще кислых ягод. Он идет к ним против течения, по-забавному подняв руки над водой, и Ло’ак на всякий случай прячется за ее спиной. Только глаза да нос торчат над поверхностью. — Повернись-ка, — командует, и Тири послушно разворачивается спиной. Легкое прикосновение к коже заставляет ее вздрогнуть. Нетейам аккуратно проводит ладонью от плеч к пояснице, стирая грязь, а она смотрит на Ло’ака, взглядом широко распахнутых глаз спрашивая, мол, нормально ли это. За время своей чрезвычайно короткой жизни Тири не успела столкнуться с таким физическим контактом, и спина напряженно выгибается. — Не дергайся, — он второй рукой сжимает ее плечо. Касания почти невесомые, мягкие. От плеч к пояснице — и назад. От плеч к пояснице — и назад, забираясь под сеточку топа, очерчивая лопатки и линию позвоночника. Нетейам перекидывает ее слипшиеся косички вперед, зачерпывает ладонью пригоршню воды и выплескивает на оголившуюся шею. А Ло’ак смотрит на все это, вскинув бровь. — Мне кажется, ты ее недооцениваешь. Уж отмыться она может и сама. Пожалуй. Тири, может, и не слишком самостоятельная пока что, но с чем-то таким простым бы точно справилась без посторонней помощи. — Не поранилась, — заключает Нетейам с явным облегчением, когда под бурой коркой становится видно синюю кожу. — Зато теперь мы будем ассоциироваться у нее с дерьмом, — Ло’ак проводит ладонью по мокрым волосам, — не знаю, что хуже. — Это было…весело? — Тири хмыкает. Нет, в момент, когда все это происходило, было явно не весело. Страшно, мерзко, вонюче — но не весело. Только вот есть одна интересная особенность у событий, что происходят в жизни: какими бы отвратительными они ни были на самом деле, в воспоминаниях, вероятно, будут сбрызнуты звездочками-смешинками. — Странные у тебя понятия о веселье, — Ло’ак скептически качает головой. После четырех — почти пяти — суток беспрестанной дрожи и бессмысленных гнетущих вопросов ей что угодно покажется, наверное, веселым. Тири ежится, выбираясь на берег, когда ласковый ветер обдувает мокрое тело. Ло’ак и Нетейам протягивают ей руки с обеих сторон, помогая подняться на ноги. — Все равно воняет, — Ло’ак вздыхает, принюхиваясь. — Когда тебя спросят, что случилось, придумай что-нибудь…безобидное, ладно? Иначе нас к тебе больше под страхом смерти не подпустят. И правильно сделают.