В чужом теле

Морпехи не умирают — они десантируются в ад. Яркий свет режет глаза. Мутные голоса над ухом постепенно возвращают сознание на должное место. Такое чувство, что насильно. Свист в ушах заставляет наморщить онемевший нос. — Как вы? — слышится словно сквозь толщу воды. — Так, зрачки реагируют нормально, — второй голос, с другой стороны. — Полковник, слышите меня? — третий голос, смутно знакомый. Перед лицом всплывают две белые маски и яркий фонарик. Майлз Куоритч делает первый осознанный вдох. Морпехи не умирают — они десантируются в ад. Когда синяя морда попадает в поле зрения, его кулак сжимается сам собой, с силой врезаясь в плоский кошачий нос, и инопланетный ублюдок отшатывается с тихим шипением. Майлз резко садится. Плевать он хотел на головокружение и пелену перед глазами — адреналин адским варевом бурлит в крови, выпуская клыки, и первородная ярость рвется глухим рыком из груди. Их несколько. Мерзкие полосатые мрази окружают со всех сторон, и в нем пробуждается его главный, самый сильный и неукротимый инстинкт: убивать. С особенной жестокостью, медленно и мучительно, чтобы эти твари почувствовали, что значит быть морпехом. Майлз подскакивает на ноги и наотмашь бьет, кажется…женщину? Да хоть ребенка — плевать. Чьи-то руки сжимают его плечи со спины, но он встряхивается, разворачиваясь, и впечатывает синюю голову в свое колено, надеясь расколоть ее надвое, чтоб плешивый мозг размазался по чистому полу кровавой кашей. Он не знает, куда попал, но уверен, что в ад. В свой персональный синий ад. Майлз дико озирается, оценивая свои шансы на успех. Их слишком много, чтобы он мог задушить каждого голыми руками, но это не важно: он будет биться до последней капли крови и постарается утащить с собой в могилу как можно больше подонков. Майлз успевает хорошенько покоцать обшивку каждого омерзительного синего лица, прежде чем его накрепко фиксируют на месте, но он продолжает вырываться с остервенением загнанного хищника, и глухой рык прорезает грудь. — Полковник, это я, капрал Уэйн. Майлз замирает. Всматривается в яркие желтые глаза, в плоский кошачий нос, а видит черты Лайла Уэйнфлита. Быть того не может. Не может, не может, не может совершенно, но вот он — стоит перед ним, живой и синий. — Лайл? — голос сипл. — Ты, что ли? Уэйн почти сияет. Кивает, указывая куда-то за его спину: — Так точно, сэр! И Жница тут, и Файк. Майлз медленно оборачивается. Сердце бешено колотится в груди. Остальные натягивают на побитые лица что-то вроде приветственных улыбок. Это точно ад. — Ладно… — произносит медленно, все еще не веря в происходящее, — ладно. Отпустите, все нормально. Он видит свое отражение в стекле, и чувствует себя так, будто его хорошенько приложили головой о стену. Медленно, точно во сне, подходит ближе, встречаясь с синим, как голубика, лицом. Своим. Такие же желтые глаза, такой же кошачий нос, такой же хвост, маячащий за спиной. Ну и уродец. Зато моложе. Сколько лет этому телу? Двадцать? Тридцать? Хрен его знает, как у этих аборигенов считаются года и умеют ли они вообще считать. Майлз улыбается и видит два острых клыка. Хмыкает. Облизывает сначала один, потом — второй. Острые. — Вот это поворот. Морпехи не умирают — они десантируются в ад. Новые армейские сапоги приятно скрипят о пол при каждом широком неспешном шаге. Походка уверенная, вразвалку, хотя к хвосту Майлз еще не привык — норовит обернуться каждый раз, когда кожистая плеть касается плеча. По бокам от него — его новый синий отряд. Забитая татуировками Жница, громко жующая жвачку, Файк, усиленно жмущий гантели, Лайл, навостривший уши. Знакомые лица. Майлз не видел их целых семнадцать лет. Не соскучился, но встреча все равно приятная. — Мы с вами уже не в Канзасе, — произносит с ухмылкой, чувствуя наплыв чужой ностальгии, — теперь нас ждет Пандора. Он — не Майлз Куоритч, он — другой, но воспоминания в его синей башке принадлежат именно полковнику. Новый Майлз уже узнал все подробности: перед битвой с аборигенами его память…копировали? Как в компьютере, мать твою. В случае его смерти эту флешку должны были вживить в тело аватара, так что, выходит, он мертв, как гвоздь в притолоке, хотя свою кончину не помнит. И к черту ее. Морпехи не умирают. — И если кого-то хватила зеленая тоска, — ухмыляется, — то ее все равно не видно. На синей морде. Он останавливается перед иллюминатором. Впереди сияет проклятая планета. Ну, что ж, один раз он уже знатно покоцал ее обшивочку, так что мешает сделать это снова? — Наверное, это нас постигла кара за грехи прошлого. Мы возродились во вражьем обличье. Теперь у нас их рост, их сила и скорость, а с нашей подготовкой это неплохой комплект. Кто-то одобрительно смеется. — Что, уже есть задание? — Лайл скалится. — Так точно. Старая чужая ненависть плескается в груди. Месть — это блюдо, которое подают холодным, впечатывая в поганую морду так, чтоб кости затрещали. Майлз облизывает губы. Задание, которое он получил в итоге, отличается от того, что ему говорил его погибший предшественник через экран планшета. Стало сложнее, но, черт возьми, интереснее. — Нам поставлена цель ликвидировать лидера мятежников На’ви, — последнее слово он выплевывает с презрением, — известного у них, как Торук Макто. А у нас — как Джейк Салли. Он выдерживает паузу. Разумеется, Майлз помнит, как убил Амалу Холден, и вины своей не ощущает совершенно. Эта сучка зарвалась, решила прыгнуть выше головы и, что ожидаемо, поплатилась. Пойти против своих же вместе с синими аборигенами и инвалидом колясочником — разве не последняя дура? Сидела бы на Земле, не рыпалась под крылом своего папаши — и все было бы хорошо, нечего лезть к черту на рога, когда знаешь, что оттуда дорога одна — в ад. Впрочем, от начальства ему тогда влетело знатно, мол, убил дочь члена собрания акционеров RDA, свихнулся, что ли? Холден старший, как прознал, был в таком бешенстве, что едва не прикрыл всю их кампанию к чертям собачьим. Единственная причина, по которой Майлза Куоритча не выбросили из «Адских Врат» на свежий пандорский воздух — приближающаяся война. Амала Холден. Выяснилось, что она не умерла. То есть, умерла, а в ее теле теперь поселилось что-то новое, — Майлз не стал разбираться, — и это надо достать, чтобы местные задохлики-ученые смогли изучить, потому что это, мол, значительно снизит дальнейшие траты на программу «Аватар». — Кроме этого, — Майлз обводит свой отряд почти веселым взглядом, — нам нужно достать одну сучку, которая никак не уляжется в гроб.

***

У Тири такое чувство, что она не просыпается, а восстает из мертвых. Глаза разлипаются с таким трудом, будто сделаны из железа, и утренний лесной свет кажется ярче масштабного пожара. Голову мутит. Она никогда больше не будет пить. — Проснулась, — комментирует Кири откуда-то слева, и голос ее балансирует между облегчением и недовольством. Тири издаёт сдавленный стон, накрывая ладонью лоб. Во рту сухо и мерзко, язык липнет к небу и слова никак не хотят срываться с губ. Откуда взялась эта усталость? И почему она чувствует себя так пришибленно, если только проснулась? — Что…это? — вяло жестикулирует, переводя замученный взгляд на Кири. — Похмелье — усмехается, смотря, как глаза Тири закрываются и открываются медленно, никак не согласовываясь друг с другом, — собственной персоной. Это какой-то демон? Тири вопросительно мычит, переворачиваясь набок в своем гамаке, и краем мутного зрения цепляется за предмет мебели, которого вчера не было. Ящик. А на нем аккуратно стоит ее пополнившаяся деревянная коллекция, пластмассовая бутылка воды, и поблескивает блистер с таблетками. Интересные новости, что сказать? Тири ничего не помнит со вчерашнего вечера, так что вовсе не исключено, что она в буйном припадке ворвалась к людям, угрожающе размахивая луком, и ограбила их на этот странный набор. — Нетейам принес, — поясняет Кири и делается вмиг ужасно задумчивой. Сердце проваливается. Тири смутно помнит, что вышла проветриться, — выползла, точнее, — а Нетейам пошел за ней. Он был, кажется, очень близко, но это неточно — быть может, всего лишь влажные фантазии полуобморочного сознания. В низу живота на секунду вспыхивает натянутый ноющий узел, но тут же исчезает, словно был лишь привкусом воспоминания. Нет. Нет, нет, нет, нет. А что, если они целовались? Тири этого не умеет, но знает, что такое бывает, хотя сам факт облизывания друг друга кажется странным. Что, если они целовались? Или… что, если сделали другое? Вот это, о чем даже думать грязно? — Что вы делали? — Кири хмурится, склоняясь над ней, как на допросе. — Вас долго не было, а потом…ну, Нетейам принес тебя на руках. По глазам, медленно увеличивающимся до размеров плода сартана, Кири понимает, что Тири ничего не помнит, и что этот факт пугает ее ничуть не меньше, чем саму Кири. — Нет, — она вскидывает руки, — не настолько долго. Вы бы не успели… Хотя кто знает, успели бы или нет, Эйва. Об этом даже думать неприятно — в конце концов, Нетейам — брат Кири. Представлять мельчайшие подробности его личной жизни и то, сколько времени у него занимает данный процесс — совершенно не то, на что она потратила бы свое время. — Я блевала, — наконец-то вспоминает Тири, — а он держал мои волосы. Это явно не все, но больше Тири не помнит совершенно ничего. Кири вздыхает с облегчением. Обойдётся без ранних беременностей — и на том спасибо. Вряд ли, раз Тири блевала, произошло что-то подобное, верно? Хочется на это надеяться. Какое-то время они молчат. Кири задумчиво всматривается в стену, точно анализируя что-то, а Тири борется с этим странным демоном, названным «Похмелье», и проигрывает всухую. Первое утро в лесу явно не задалось: Тири рассчитывала, что выйдет на порог своей хижины, ветер будет ласково обдувать бодрое лицо, а всякие птички и насекомые будут слетаться к ней, радостно приветствуя своим стрекотом и пением. Вот было бы утро, да. А это не утро — это черт знает, что такое. — Он тебе нравится? — в конце концов расходится Кири. Ну ничего себе. С места прямо в яму. Тири молчит, сдерживая острое желание содрать с себя кожу. Мутная голова тянется к подушке, а не к откровенным разговорам, пересохшее горло говорить не настроено. Это как тот разговор с Джейком: что бы она ни ответила, в конечном итоге будет чувствовать себя последней дурой, которой впору провалиться под землю. Она прочищает горло, стараясь не смотреть на Кири вовсе. На вопрос нужно ответить честно. Спина лютоконя скользит под бедрами. Тири сжимает нервные отростки, прикусывая губу. На ее лбу начерчен этот замысловатый оранжевый символ, как и у остальных — этакая опознавательная деталь. Лесной пейзаж уже сменился на камни да озера, и вдали видятся парящие склоны Аллилуйя. Право, от такой красоты перехватывает дыхание: огромные скалы, оплетенные лианами, связанные меж собой природными мостами и лестницами, а с каждой третьей такой скалы в никуда льются потоки чистой воды, рассеиваясь и превращаясь в облака. Невесомые брызги оседают на коже, подгоняемые прохладным ветром, и повсюду слышатся визги икранов. Тири бы с удовольствием просто остановилась и посмотрела на все это, если б не напряженный зуд в груди. Путь до Монс Веритатис — тоже своего рода испытание, и еще непонятно, что сложнее: пройти, проползти и перепрыгнуть все эти препятствия или приручить икрана. Пока что они — Тири и другие молодые охотники под предводительством самого Джейка Салли, Оло’эйктана, — прошли только самую легкую часть пути. Проехали на лютоконях лесную тропу — считай, простая прогулка. И даже это тяжело донельзя, учитывая, как Тири мутит с самого утра. Кири объяснила, что похмелье — вовсе никакой не демон, а простое явление, но она все еще считает, что такую холеру только демоном и называть — никак иначе. Интересно, она — первая в истории На’ви, отправившаяся на Икнимайю с похмелья? А вот сейчас прогулка превратится в настоящее испытание. Они останавливаются на каменистой площадке, и Тири понимает, что началось. Она спрыгивает с коня, резко выдыхает, собираясь с силами, и подходит к остальной кучке напуганных молодых На’ви. Джейк стоит впереди, спиной ко всем, и высматривает средь болтающихся лиан подходящую. Ага. То есть, по этому придется лезть. Тири поднимает голову. Ага. Лезть придется очень высоко и далеко. Может, повернуть назад? Еще ведь не поздно передумать и стать собирателем, верно? Эти сволочи — Нетейам и Ло’ак — полетели сразу к гнездовью на своих банши. Не захотели даже поддержать Тири на этом сложном пути, хотя сами же поставили ее на это тернистое начало. Ну и пожалуйста. Если она упадет с лианы вниз, расшибется и размажется по скалам, то ее призрак до скончания времен будет преследовать Нетейама по пятам. — Боишься? Тири оборачивается. Нетейам собственной персоной, будто бы почувствовал, что его вспомнили. Сидит верхом на своей зеленой в полоску ящерице, надвинув на глаза причудливые очки. Тири замечает на внутренней стороне его бедер что-то вроде кожаных штанов и искренне старается не заострять на этом внимание, но в конечном итоге по-глупому пусто смотрит на его ноги. Они не еще не говорили после вчерашнего, и Тири не знает, помнит он что-нибудь или нет. Если помнил бы, то, верно, сказал бы, а если не помнит, то и самой заводить этот разговор, верно, не стоит. Все-таки Тири ужасно мало понимает в том, как работают взаимоотношения. — Конечно нет, — обращается к его ключицам, — всегда мечтала стать лепешкой. Нетейам облизывается. Отвечает не сразу, точно подбирая слова, и то, что он говорит в итоге, совершенно не похоже на то, что планировалось: — Я здесь, — кивает, улыбаясь — не бойся. Поймаю, если что. Тири давит улыбку в ответ. Вряд ли он помнит хоть что-нибудь. Оно и к лучшему. «Я здесь, не бойся», — еще ни у кого не получалось превратить Тири в талую лужу одной лишь фразой. И это, конечно, не то, чтобы удивительно, если учитывать, насколько короток ее век, но все-таки. Сложно даже дышать — не то, что думать. Нетейам срывается с места прямиком в небо, не отводя взгляд от нее, Тири, и ей становится спокойнее. Она задирает голову, глазами проскальзывая по его силуэту. Нетейам держал ее волосы, пока она блевала. Вот этот статный сын Оло’эйктана, на которого она тайком пускает слюни, держал ее волосы. Вау. После бесконечного лазания по лианам и карабканья по скалам остаётся лишь то, зачем они все сюда пришли. Тири упирает содранные ладони в колени, пытаясь отдышаться. Впереди — небольшой водопад с узким склизким проходом, а за ним — то самое гнездовье. Пестрота хвостов и крыльев видна уже сейчас, банши летают повсюду, и Тири вертит головой на все триста шестьдесят, пытаясь уловить каждого. Ну, она не умерла по пути сюда, а это уже неплохо. Даже помощь Нетейама не понадобилась, хотя Тири то и дело видела зеленый оседланный всполох его банши неподалёку от себя. — Готова? — Джейк возникает перед ней. Нет. А что? — Да, — выпрямляется, — готова. Джейк хмурится, нервно потирая руки. Беспокоится, какая прелесть. — Все помнишь? Тири кивает не слишком уверенно. — Найти подходящего, — перечисляет, загибая пальцы, — завязать пасть, установить связь…и лететь. — Не бойся, отец, мы за ней присмотрим. Ло’ак приземляется на край их уступа, и его банши встряхивается всем телом, отпугивая нескольких молодых На’ви. Нетейам прилипает к скале следом за братом. — Ты уже присмотрел, — фыркает Тири, — думала, ты пропал без вести. Ло’ак пропускает язву мимо ушей, спрыгивая со своей ящерицы, и Нетейам следует его примеру. Джейк улыбается, коротко кивая Тири, и отходит в сторону, к другим юношам и девушкам, что дрожат, точно листья на ветру. — Держи, — Нетейам вкладывает в ее ладонь кожаный шнур. «Ловец банши» — так его называют, но лично Тири думает, что ловцом банши можно было бы считать огромную железную сетку с автоматическим наведением, а не простой шнурок. Она перебирает выщербленную кожу между пальцев, разворачивая веревку, и удрученно смотрит на Нетейама, одним лишь взглядом спрашивая, где ее похоронят, когда банши перекусит ей шею. Ящер Ло’ака начинает возмущаться невесть из-за чего, ропща по-змеиному, и тот спешит достать из охотничьей сумки на плече кусок рыбы и бежать успокаивать банши. Интересно каково-то таронью вечно носить с собой вонь чешуи? Или это просто Ло’ак один такой? — Не бойся, — Нетейам ласково треплет ее по волосам, — справишься. А, если и нет, мы будем рядом. Только подумай: Торук Макто, я…и Ло’ак. Тири фыркает от смеха. Она знает, что Ло’ак — хороший охотник, правда, хороший. Просто иногда что-то не получается. Он ловкий, быстрый, юркий, как ящерица и бесстрашный, как танатор. Если говорить серьёзно, без всяких шуток, Тири без оглядки доверила бы Ло’аку собственную жизнь. Но то, как это произнес Нетейам… — Набросимся на любую ящерицу, — хмыкает, замечая, что ее настроение медленно ползет вверх, — даже на Торука. Его ладонь с макушки сползает на плечо, мягко мазнув по щеке, и у Тири сердце ухает. Снова. Они не говорили о том, что было вчера. Тири уверена, что Нетейам ничего не помнит, а потому разговор заводить не собирается, и Нетейам уверен в том же самом. Все-таки они — всего лишь подростки. Они стоят так, просто улыбаясь друг другу, и со стороны это, верно, выглядит до жути комично. И юные На’ви посматривают на них косо, стоя в своеобразной шеренге-очереди, а Джейк впускает на лицо легкую усмешку. Он, кажется, и сам был таким когда-то. Лет семнадцать-восемнадцать назад. Ее очередь. Тири аккуратно ступает по скользкому камню, панически прижавшись спиной к своеобразной стене, а следом почти уверенно идут Джейк, Нетейам и Ло’ак. Решили поддержать. Или настолько не верят в ее успех, что готовы защищать. Гнездовье — пологий кусок скалы, на котором налеплена плотно по крайней мере сотня чешуйчатых банши. И все они обращают взгляд на нее, Тири, когда она появляется из прохода, по-глупому сжимая шнур в руках. «Тот самый» банши захочет ее убить. Интересно, конечно, на Пандоре устроена система подбора питомцев. Хорошо хоть, с На’ви так не работает. Тири не пережила бы, если бы ей пришлось скалить зубы на Нетейама или покушаться на его жизнь. Да и что бы она сделала? Попыталась бы удушить подушкой? Гораздо хуже — то, как это работало бы в обратную сторону. Нетейам, приставляющий ей нож к горлу — лучше сразу удавиться. Она мелкими шажками движется вперед, зашуганно озираясь. Ящерицы с дикими воплями разлетаются в разные стороны, стоит ей только подойти, и Тири уже думает, что для нее подходящего икрана не существует в природе совершенно. Ну и ладно, собственно, она переживет. Вариант с собирательницей все еще рассматривается? Шипение трещит в ушах. Огромная фиолетовая тварь с кроваво-красными пятнами и черными разводами на крыльях скалит на нее два ряда острых вогнутых вовнутрь клыков, раззявив пасть так, что Тири, кажется, может лишиться головы за один укус. — Надери ему зад! — Ло’ак возвышается на камне на безопасном расстоянии, напружиненный, и во все глаза смотрит за Тири. Ну, тут еще кто кому надерет, честно сказать. Тири отскакивает в сторону, едва не падая, и клыки щелкают в том месте, где секунду назад была ее нога. Лишаться конечностей ей очень не хочется — успела к ним привязаться. Вот хвостом она, положим, еще не прочь пожертвовать, но без руки или ноги не выживет точно. Банши ревет, распахивая крылья и вставая на дыбы. Напугал, подумаешь. Тири скалится, прижимая уши к голове, и шипит максимально угрожающе, хотя и сомневается, что это выглядело достаточно весомо. Шнур раскручивается в руках. Ноги срываются с места сами. Они несутся навстречу друг другу: маленькая тонкая На’ви со шнурком и огромная разъяренная ящерица. Адреналин взрывается в груди, растекаясь по всему телу, и Тири не слышит ничего, кроме завывания ветра в ушах. Острые камушки царапают ступни, но она бежит ровно, не спотыкаясь. Она справится. — Давай! — Джейк едва не срывает голос, всем телом подаваясь вперед. Ее тело сталкивается с гладкой фиолетовой кожей. Тири не успевает накинуть шнур. Давится ударом, когда банши мощной шеей припечатывает ее к своему плечу, — если можно это назвать плечом, — и веревка вылетает из рук. Это конец. Она не справится. С чего она вообще решила, что может? Банши впивается острыми клыками в ее предплечье, и резкая боль пронзает прокушенную плоть. Тири сжимается всем телом, стараясь вырваться, но тварь только сжимает челюсти. Сквозь проступающие слезы Тири видит сразу несколько силуэтов, несущихся к ней со стороны водопада, но, к сожалению, банши видит их так же хорошо. Ее тело отрывается от земли, когда проклятая ящерица поднимает голову, и Тири надрывно кричит. — Тири! — Ло’ак? Нетейам? Джейк? Все вместе? Замах фиолетовой шеи. А дальше — свободное падение. Он…выкинул ее? Банши просто сбросил ее со скалы? Так бывает? Тири отдаленно слышит собственный вопль, пока ее тело бумажной куклой метается в воздухе. Это конец. Предплечье жжет и режет острой болью, капельки крови размазываются по коже силою встречного ветра или летят вверх, к свободе, а она не может даже открыть глаза, чтобы гордо встретить свою смерть. Вздохнуть не получается. Тири задыхается. Снова. Ветер переворачивает ее на спину. Руки безвольными плетьми вздымаются вверх, в груди зудит эта отвратительная легкость падения. Лететь еще долго. Дольше, чем хотелось бы тому, кто осознает, что в конце путешествия станет размозженным мешком переломанных костей. Тири…больше не страшно. Почти. Каков смысл бояться неизбежности? Исправить происходящее невозможно. Она не может сделать совершенно ничего, чтобы спастись. Тири прожила короткую, но хорошую жизнь. Она почти с тоской смотрит на отдаляющийся водопад и обрыв гнездовья, когда видит двух несущихся к ней всадников, припавших к шеям своих банши. Чувствует отстраненную радость. Может, они успеют. Может, ее спасут. Может… Чувство падения резко заканчивается, и Тири снова давится ударом. Уже приземлилась? Нет, тогда она бы умерла. Земля не подныривает под тело так аккуратно и мягко. Тогда…что? Она резко переворачивается, чтобы обнаружить под собой кроваво-красный узор на фиолетовой коже. Тот самый? Тот банши, что скинул ее со скалы? Тири вцепляется в шею ящерицы, дыша рвано и гулко. Руки дрожат, голова идет кругом, мыслительный процесс превращая в кашу. Связь. Надо сделать связь. Единственная целая мысль среди обрывочного жужжащего роя. Тири пытается поймать развевающуюся косу непослушными руками. Правое предплечье взрывается болью. Связь. Снова это чувство, будто бы ее душа увеличилась вдвое, а к списку конечностей добавились два огромных крыла и две когтистые лапы. Банши громко урчит, легко встряхиваясь, а Тири обмякает на его шее, укладывая голову на мощную спину. Вверх. Скорее вверх. Она оцепенело спускается с икрана на твердую землю. Боль, страх, отчаяние, горечь, счастье и облегчение — все это остается далеко-далеко. Тири встает и замирает, а ящер, окрещенный еще давно Санэ, стоит рядом с ней так, будто бы ничего не произошло. Разминает крылья, ропщет что-то по-своему, переминается с лапы на лапу — сама невинность. Тири пусто смотрит перед собой, когда чувствует тепло чужого тела, прижатое к ее собственному. И бешеный стук чужого сердца под похолодевшей кожей. Нетейаму кажется, что он только что умер. Он взлетел на обрыв гнездовья на десять секунд раньше, чем это сделала Тири, и эти десять секунд казались вечностью отчаянного взгляда в пропасть. Он, кажется, не дышал. Он, кажется, падал. С него, кажется, заживо содрали кожу. Он ничего не спрашивает. Не осматривает ее, не сообщает ничего отцу, несущемуся к ним. Не обращает внимание на Ло’ака, обрушивающегося с икрана в двух метрах от него. Его ладони испачканы в ее крови. Алые разводы и подтеки расходятся почти по всему ее телу из раненого предплечья. Нетейам прижимает ее голову к своему плечу, неосознанно стискивая до боли волосы на ее затылке. Его нос зарывается в ее макушку. Он дрожит. Тири не дрожит, а он — да. Нетейам редко испытывает страх. Еще реже — животный страх. Такой удушающий вопль ужаса он почувствовал впервые. И больше предпочтет не чувствовать никогда. Вторая рука лежит поперек ее спины, и Нетейаму кажется, что он с секунды на секунду переломает Тири ребра. Он закрывает глаза, стараясь унять дрожь, но набатом колотящееся сердце пробивает грудную клетку. Отец мягко касается его плеча, и Нетейаму требуется несколько секунд, чтобы вернуться в реальность. Он медленно разжимает руки, выпуская Тири, и стоит, не говоря ни слова, точно пораженный молнией. — Тири? — голос Джейка будто пробуждает ее ото сна. Тири медленно поднимает голову. Перед ней, как тогда, два истеричных желтых глаза. Джейк осторожно сжимает своей большой ладонью ее предплечье. Укус неприятный, глубокий, но не смертельный. Заживать будет долго, но это не страшно. Джейк обнимает ее по-другому. Не как Нетейам. Гладит по голове нетвердой ладонью, шумно выдыхая, и не дрожит. Тири, наконец, начинает чувствовать происходящее. Она снова была на волосок от смерти. Только в прошлый раз была надежда на спасение, а в этот раз — нет. В этот раз она была беспомощна пред лицом своего конца. Отсюда взялось и внезапное спокойствие — верно, сознание начало отключаться. Ло’ак почти сбивает ее с ног. Дышит шумно, тяжело, и объятие его — тоже другое, отличается от предыдущих двух. Вот здесь и кроется та самая разница между симпатией, приязнью, приятельством и прочими чувствами, состояниями и эмоциями, та разница, которую Тири не могла понять. И поймет не сейчас, а позже, когда неизбежно нахлынут воспоминания. — Не смей, — его голос звучит намного выше, чем обычно, — не смей больше так делать, поняла? Она плохо помнит, что происходит дальше. Кажется, она летела вместе с Нетейамом, а Джейк — с Ло’аком. На своего банши сесть ей не разрешили, но он покорно летел следом за их процессией. Дальше, кажется, тсахик Мо’ат в ее хижине стирала с нее кровь и мазала рану какими-то мазями. Потом, кажется, она легла спать. И, может быть, Нетейам молча сидел рядом с ней, на полу. Единственное, что она помнит — серый, пустой голос Амалы в тот момент, когда ее отяжелевшая голова коснулась ткани гамака: «Морпехи не умирают — они десантируются в ад.»