В чужом теле

Тири хочет быть здесь меньше, чем что бы то ни было другое в целом свете. Она морщится, запрокидывая голову назад, почти в отвращении. Перевернутый лес мирно шумит своими кронами и кустами, где-то журчит ручей, а под ее ногами снова рябит бирюзовая гладь. Амала стоит прямо перед ней, и в глазах ее блестит искреннее сочувствие. — Он сделал тебе больно? — это риторический вопрос. Тири не хочет говорить. Не хочет спрашивать, откуда Амале это известно. Хочет поскорее проснуться, даже если для этого придется снова провалиться в воду с удушающей болью под ключицей, если придется захлебнуться кровью в чужом теле. Она вздыхает, опуская голову и смаргивая слезы. — Он не со зла, — Амала аккуратно поддевает призрачным пальцем ее подбородок, вынуждая посмотреть на себя, — он заботится о тебе. Тири знает. Нетейам заботится о ней и хочет ее защитить. Он вовсе не желает ей зла и не хочет избавляться от нее. Просто…от его слов почему-то больно. Тири еще никогда не причиняли моральную боль те, кто дорог ей, а потому первый рубец на душе болит намного сильнее, чем должен, зияя отвратительно ярко. Она бормочет что-то бессвязное про то, что знает, а Амала просто гладит ее по щеке, хотя прикосновения чувствуются едва-едва. И Тири не становится особенно легче, — на это нужно время, — но эта эфемерная молчаливая поддержка как будто обволакивает теплым одеялом. Тири задумчиво смотрит на Амалу, на перевернутый лес и воду. Амала сказала о морпехах, и морпехи появились. Амала показала ей перевернутый лес, и они переселились в горы. Амала сказала о пути воды, и они собираются переезжать в морские земли. Разве же бывают такие совпадения? — Скажи, — произносит медленно, гулко, — я вижу будущее? Амала улыбается. — Можно сказать и так. Сердце обрывается в пропасть, выбивая воздух из груди. Тири отступает на шаг назад. Джейк высказывал эту догадку, и Тири считала, что звучит это очень даже логично, но, как бывает обычно, реакция на теорию и реакция на ее подтверждение — вещи противоположно разные. — Почему? Чего от меня хочет Эйва? Ее душевное состояние и так хлипко и ненадежно, как частокол старого забора, а потому паническая настороженность захлестывает с головой. Амала успокаивающе берет ее за руку. — Пожалуйста, не бойся, — тянет мягко, почти елейно, — не бойся. — Кто я? Почему у меня нет духовного животного? Кем я была раньше? Ответь! В перевернутом лесу поднимается шумный ветер, крошечные бусины-капли подрагивают между кронами деревьев и бирюзовой гладью под ногами. Тири дико озирается. Она хотела знать правду, но теперь все это пугает до невозможности, потому что она не знает, какой окажется эта самая правда. — Тири, послушай, — Амала нервно смотрит на нарушающуюся стабильность этого места, — мне нужно, чтобы ты послушала. У Тири уходит три попытки на то, чтобы выровнять дыхание. Ей требуется еще четыре, когда она понимает, что сейчас хотя бы частично узнает правду. Она стискивает кулаки до боли, пытаясь вернуть спрятавшийся от страха рассудок. — Почему я вижу будущее? Амала вздыхает с облегчением, когда ветер стихает. — Чтобы ты могла его изменить. Изменить? Что за бред? Разве она смогла повлиять на встречу с тем синим отрядом? Или на очередной переезд? — Нет, не то будущее, — Амала качает головой, — это будущее не так важно. Разве у будущего есть степени важности? Как они вообще определяются? Тири снова ничего не понимает. Есть важное будущее и есть…что, ерундовое? Это не слишком вяжется с представлением Тири, но, выходит… — Те сны…когда я тону — это тоже будущее? Думать об этом не хочется. Тири сглатывает. Если это — то будущее, которое ей нужно каким-то чудом изменить, то… неужели Эйва действительно считает, что ей это по силам? — Верно, — Амала кивает. — Разве Великая Мать может видеть будущее? — Тири хмурится, не припоминая подобных фактов в рассказах Норма и Макса. — Великая Мать знает, когда ее детям придет время возвращать энергию. Она не видит будущее в целом, но через судьбы отдельных На’ви. Тот, кого ты видишь, не должен возвращать свою энергию так рано. — Кого я вижу? Серьезный взгляд Амалы говорит о том, что ей самой нужно подумать над этим. И Тири начинает сопоставлять факты. Четыре пальца, относительно широкая грудь, — по крайней мере, в сравнении с ее собственной, — мелкие косички. И вода. Путь воды не имеет начала и конца. Это про морские земли и рифовые племена, верно? Это…то место, куда лететь собирается семья Салли. Нет. Нет, нет, нет, нет. Глаза распахиваются медленным осознанием, и Тири мотает головой наотмашь почти, пятясь назад по прохладной воде. Нет, нет, нет, Эйва, нет. Пожалуйста, только не это. Что угодно. Кто угодно. Только не это. Замогильный кивок Амалы вспарывает грудную клетку лучше всякого ножа, и Тири грузно обрушивается на колени, пусто смотря перед собой, пока лицо искривляется в гримасе беспомощного ужаса. Нет, этого не может быть. Это сон, это просто сон. Это все ложь. — Не…тейам, — выдыхает судорожно, пряча лицо в ладонях, и плечи ее опускаются. Тири зла и обижена на него, это верно. Нетейам сделал ей больно, но эта боль растворяется сизым туманом за единое мгновение, точно ее и не было, и кажется теперь такой ерундой, таким пустяком, что впору броситься ему в ноги, заходясь лихорадочными извинениями. Это в его теле она задыхалась от боли. Это в его теле она шла ко дну, тщетно борясь за жизнь. Это в его теле она чувствовала такое душащее отчаяние. Нет, не так. Это Нетейам задыхался, Нетейам боролся и Нетейам тонул в отчаянии. Это Нетейам…погиб? Нет, нет, нет. Этого не может быть. Ужас сдавливает глотку. Тири поднимает умоляющий взгляд на Амалу, надеясь услышать, что все это — просто шутка. Эйва, почему это так больно? Как она могла быть столь наивной и глупой, считая, что пиком возможной боли был разговор с Нетейамом, если по сравнению с этим не стоит он ничего совершенно? — Я понимаю, — Амала присаживается на корточки рядом с Тири, — он дорог тебе. Тири не предпринимает ни единой попытки стереть слезы. Чувство такое, будто ее только что стерли и размазали, хрустя вывороченными костями. Хочется взорваться истерикой, но этот груз слишком велик для одной души, и Тири просто сидит, смотря перед собой. Тело мелко дрожит. Как? Как она должна это изменить? Что она может сделать? Тири — не Торук Макто, ей не суждено собирать целые кланы на войну с людьми, потому что для этого нужно больше, чем просто природный талант к сарказму и несоответствию чужим ожиданиям. Что она может? Вежливо попросить кого бы то ни было не убивать Нетейама? Или вообще всю семью Салли? — Почему…он? — давит, стараясь сделать вдох. — Почему…я? Почему…не ты? — Потому что энергия дается на время, и мое уже пришло, — Амала печально поджимает губы, — а твое и его — нет. Торук Макто еще нужен Великой Матери. Как и его семья. В голове — горькая каша. Мысли жужжат, роясь назойливыми осами, и жалят, жалят, жалят. Тири прячет лицо в ладонях, пропуская косички через пальцы. Это…слишком. Тири хотела добраться до правды. С пеной у рта клялась самой себе, что выгрызет ее из камня, если потребуется, что вытрясет ее из кого угодно, но теперь, когда приоткрылась крошечная дверь этой самой правды, Тири мучительно хочет заснуть и не проснуться, потому что жить с таким грузом на плечах кажется невозможной задачей. Правда — это отвратительно. Она запомнит это. — Что я…должна сделать? — переводит несчастный уничтоженный взгляд из пустоты на Амалу. — Помочь. Великая Мать не может быть на чьей-то стороне, но ты можешь. Поэтому ты здесь. Тири хочет, чтобы бирюзовая гладь под ее телом разверзлась прямо сейчас. Лучше снова задохнуться чужой болью, чем слушать все это, хотя она не уверена, что теперь, зная, кому принадлежит эта боль, она сможет воспринимать эти сны по-старому. Вероятно, теперь они будут мучительнее в сто раз. Она здесь только для того, чтобы изменить начертанный ход событий. В этом ее единственная причина. Ее внезапное восстание из мертвых — не чудо и не волшебное совпадение, а дарованная жизнь — не милость Великой Матери. Но что будет после того, как Тири совершит предназначенное ей? — А помочь можно по-разному, — Амала вздыхает, — можно убить кого-то, и это будет считаться помощью. А можно умереть за кого-то. Тири зачерпывает прохладную воду, выплескивая ее на лицо. Теперь в груди будто бы вырос раскаленный камень. Убить кого-то или умереть за кого-то. Мало радости в неизбежном выборе. Особенно — в таком. — Я должна рассказать обо всем Джейку, — заключает пусто, — отговорить… — Нет. Нет? Тири непонимающе склоняет голову набок, вскидывая брови. Не должна? Должна просто…бросить все на самотек? — Такова воля Великой Матери, — Амала сочувственно сжимает ее плечо, — и ты должна нести это бремя сама. Тяжело, но ты справишься. Да с чего все вокруг взяли, что она справится? Где они нашли этот чудодейственный источник веры и как Тири найти его, чтобы тоже испить оттуда? Она не справится. Это больше, чем кто-либо может иметь дерзость просить. Эйва выбрала не ту На’ви. В урагане боли и ужаса мелькает одно несовпадение. Будто бы паззл полностью собрался, но одна деталька выбивается из общей картины бельмом на глазу. — Скажи, — Тири говорит отстраненно, — ты сказала, что однажды энергию нужно возвращать. — Верно. — Выходит, после возвращения…пути назад нет? Амала смотрит на нее внимательно несколько секунд, прежде чем кивнуть. — Тогда…как вернулась я? Я была мертва, правильно? Прежде чем…попасть в это тело? Амала отстраняется, мягко улыбаясь. Почти по-матерински нежно. — Ты все узнаешь, Тири. Вымученный, отчаянный разум, кричащий в болезненной агонии, — самое уязвимое и нестабильное, что можно только вообразить. Даже самый спокойный и милый На’ви превратится в бесконтрольный пучок эмоций, если свалить на него так много всего в один момент. Поэтому Тири взрывается злостью. — Почему нельзя просто ответить?! Почему нужно пичкать меня загадками? Просто ответь на вопрос! Улыбка Амала не сползает с лица, но уголки губ окрашиваются грустным оттенком, опускаясь чуточку вниз. — Потому что, ища ответы, ты развиваешься. Ты становишься полноценной личностью, Тири. — Какой в этом смысл, если я здесь с одной целью?! Перевернутый лес шумит поднявшимся вновь ветром, но Тири не замечает этого в буре собственной злобы. Не замечает, как слезы, капая с подбородка, смешиваются с рябящей бирюзой или застывают в воздухе, вливаясь в бесконечный циркулирующий поток меж ручьем леса и гладью соленой воды. Тири не замечает, как все вокруг начинает темнеть, проваливаясь в пустоту. Она распахивает глаза и садится резко, дыша тяжело и гулко. Утро Оплота встречает ее сонной сыростью и тихо жужжащим говором. Тири нужно время, чтобы принять и переварить все, что она узнала. Она выдыхает, силясь успокоиться, когда вспоминает. Салли улетают в морские земли. И она вместе с ними. Боль прошивает тело насквозь, когда Тири вновь думает о Нетейаме, но времени на это нет, поэтому она морщится, игнорируя сдавленную слезами глотку, и взлетает на ноги. Вещей у Тири немного: маленькая деревянная коллекция, серая изношенная майка да лук со стрелами. Браслет, что подарил Нетейам, она не снимает. Непослушные босые ноги отбивают быстрый ритм по камням, и Тири даже не оборачивается в последний раз на свою хижину. Только поправляет крошечный узелок с пожитками, высматривая у разверзнутого зева пещеры силуэты всадников и банши. — Тири, — Джейк подносит сложенные пальцы ко лбу, — мы заждались. Он уже сидит верхом на своем икране, — кажется, его зовут Боб, но это неточно, — как и остальные. Тири виновато улыбается. Так уж вышло, что она была крайне занята душераздирающим сном с Амалой, в котором ей вспороли глотку. Главное — не подавать вид. Тири краем глаза замечает придушенный взгляд Нетейама. Он подается к ней, едва не спрыгивая со спины своего ящера, но в последний момент одергивает себя, за что получает по-любопытному подозрительный прищур Ло’ака. Не так важно, впрочем. Тири не может позволить себе смотреть на Нетейама. Не сейчас. Санэ будто знал, что они уезжают. Пронзительно кричит, приветствуя ее, и разминает крылья. Надо же, какая славная ящерица. Можно подумать, это не он спихнул Тири со скалы в свободное падение. Тири быстро проверяет седло и ловко запрыгивает на его спину, устанавливая связь. Эйва, как хорошо, что они не улетели без нее. Паука забрали Небесные Люди — Тири поняла это только сейчас, не обнаружив его рядом с Кири. И выражение лица у той соответствующее — траурное. Тири понимает, правда понимает. Поэтому, поймав ее взгляд, сочувственно поджимает губы. Тири бросает последний взгляд на зев Оплота, где столпился весь клан Оматикайя во главе с новым своим вождем. Смотрит в последний раз на взволнованные лица Норма и Макса, на парящие скалы, оплетенные лианами, с которых в никуда срываются водопады и рассеиваются на крохотные частички туманной радуги. На лес вдалеке. Тири больше никогда не увидит эти места. Когда она перебиралась из лаборатории в деревню, Нетейам сказал, что дальше будет лучше, и ей стало легче. Когда они спешно отступали в Оплот после нападения людей, Нетейам снова сказал, что дальше будет лучше, и Тири стало легче. В этот раз они не перемолвились ни единым словом. Быть может, поэтому Тири так тоскливо. В полете особенно не поговоришь, и Тири использует это, чтобы подумать. Буравит взглядом спину Джейка, припоминая каждое слово, что сказала Амала. Она, Тири, должна… «помочь» семье Салли? Эйва, какой неправдоподобный бред. Она должна убить кого-то или умереть за кого-то, потому что Великой Матери все еще нужен Торук Макто и его семья. При этом Амала не может сделать этого, потому что ее время возвращать энергию уже пришло, а обратной дороги из сознания Эйвы просто не существует. Но тогда кто Тири такая? Почему она смогла вернуться оттуда? Что будет, когда она исполнит волю Великой Матери? Или что будет, если она не справится? Все еще слишком много вопросов. Тири узнала кусочек правды, но лучше от этого не стало ни на каплю. На место простых и приземленных вопросов теперь пришли такие, от которых голова идет кругом. Эйва, почему все так сложно? Тири просто хочет вернуться во времени назад. Учиться ездить на лютоконях, шутить с Ло’аком и гадать, что это за странное такое ощущение, когда она видит Нетейама. Тогда все было так просто и легко, хотя казалось, что на нее свалилась скорбь всего народа Оматикайя. Что ж, Тири еще многому придется научиться. Например, тому, что хуже может быть всегда. Как все-таки неприятно учиться на своих ошибках. — Эй, — Ло’ак подлетает ближе, едва не тараня ее, — за дорогой смотри, а то отстанешь. — А? — Тири отвлекается от созерцания спины Джейка. Ло’ак вскидывает бровь и почти победно разводит руками. Чтобы Тири слышала его, приходится едва не кричать, но легкие у младшего Салли мощные, так что труда особого это не составляет. — Вот и я о том же, — заключает, ехидно скалясь, — не зевай. Тири только смотрит на него исподлобья. Какая ужасная у Ло’ака привычка — прерывать важные мысли и хорошие моменты. Надо бы с этим что-то сделать, пока не поздно. Они летят над морем нестройным клином, и Тири без особого интереса рассматривает беспокойную воду в сотнях метрах под ними. Тут и там торчат отмели и скалы, точно зубы, и волны разбиваются о них, пенясь и недовольно шипя. Где-то далеко, где горизонт сливается с морем, Альфа Центавра А — на редкость мудреное название светила — медленно уползает в небытие, и воды окрашивается в розово-красный, будто бы кто-то вспорол брюхо небу. Джейк ныряет вниз, к небольшому островку, и весь клин дружно снижается за ним. Лететь ночью — отвратительная идея, а потому лучше заночевать в относительно безопасном месте. Тири вздыхает, направляя Санэ к торчащему посреди моря песку. Воздух здесь пропитан солью, как в ее снах, и Тири непременно удивилась бы, если бы не узнала все сегодняшней ночью. А так она лишь чувствует знакомое пощипывание в носу, чуть морщится и спрыгивает со спины Санэ, разминая затекшее тело. Критически окидывает взглядом их пристанище на этот вечер: маленький кусок суши с водорослями и ветками, выброшенными на берег, и ни одного дерева. Пустошь, проще говоря. — Соберите ветки, — командует Джейк, снимая со своего банши притороченный узелок с припасами, — хотя…я сам. Нетейам со мной. Сначала он находит две внушительных размеров ветки и вместе с Нетейамом тащит к центру островка, устраивая что-то вроде…сидений? Тири переглядывается с Ло’аком и Кири, прикидывая, стоит ли им помочь, и Кири выгибает бровь, кивая в сторону отца и брата, но Ло’ак и Тири представляют большинство в этом молчаливом совещании, а большинство решает так: раз помощь не запрашивалась, то и оказывать ее не нужно. Поэтому они стоят возле банши, усиленно создавая вид бурной деятельности. Нейтири садится на бревно, укачивая Тук, а Джейк с Нетейамом укладывают между принесенных сидений ворох мокрого хвороста. Верно, из этого должен получиться костер, но Тири мало верит в успех: она, может, и мало смыслит во всем этом, но знает достаточно хорошо, что отсыревшее дерево горит куда как плохо. Она видит, что Нетейам смотрит на нее и подается в ее сторону, но Джейк останавливает его, положив ладонь на плечо. Значит, поговорить сейчас не получится. — Эй, знаете что? — Ло’ак вдруг улыбается. — Давайте поплаваем. А почему бы и нет? Тири ужасно нужно проветрить и промыть голову после всего произошедшего. Последние несколько дней выдались просто кошмарными.

***

Костер разжегся только с четвертой попытки и через тихий мат отца. Сырые деревяшки никак не хотели гореть, и им пришлось едва ли не сплясать вокруг сложенных домиком веточек, чтобы уговорить их вспыхнуть. Впрочем, костер — скорее декорация, потому что готовить на нем все равно нечего: все их припасы по большей части состоят из вяленого мяса, орехов и сушеных фруктов. Нетейам дожевывает кусок мяса, лениво наблюдая за плескающимися Ло’аком, Тири и Кири. Мать уже уложила Тук спать и легла вместе с нею — привычка рано ложиться и рано вставать была у нее всегда, сколько Нетейам себя помнит. — Ну что, — Джейк вздыхает, садясь на бревно и закидывая ногу на ногу, — рассказывай. Когда отец говорит нечто подобное, Нетейаму впору убежать и спрятать голову под землю. О чем рассказывать? Что именно имеется в виду под этой расплывчатой формулировкой? За последнее время грешков у него прибавилось, а на воре и шапка горит, поэтому Нетейам закусывает щеку изнутри, бегло пытаясь прочитать по лицу отца, зол он или нет. — Я же вижу, что что-то не так, — Джейк склоняет голову набок. Вот оно что. Нетейам чувствует облегчение. Значит, это просто желание помочь, а не попытка отчитать. Он неловко прочищает горло. — Я сказал, что ей лучше остаться в Оплоте, — пожимает плечами, — но ей это не понравилось. Нетейам — могучий воин и крайне умный На’ви, но, как это бывает обыкновенно, подобные ему часто страдают горем от ума. Он вовсе не чурбан, эмоциональный диапазон у него много шире, чем у жестяного ведра, но иногда он не способен понять тонкое хитросплетение чувств и их оттенков. Разве же он сделал что-то не то? Разве было что-то плохое в его намерениях? Джейк иронично хмыкает. — Конечно, — кивает, — не понравилось. Никому бы не понравилось. Честно, Джейк и сам — тот еще Казанова. В свое время натворил таких дел, что потом пришлось расхлебывать всем народом, но пару советов, как относительно успешный семьянин, он дать все-таки может. В конце концов, он — взрослый, а эти двое — подростки, а потому с высоты прожитых лет их маленький конфликт кажется не таким уж сложным. Особенно по сравнению с тем, как Джейк увел супругу у будущего Оло’эйктана. — Понимаешь, — он вздыхает, пространно жестикулируя, а Нетейам слушает внимательно — для нее это звучало по-другому. Это Нетейам уже понял по реакции Тири. Было несложно догадаться, что его слова она вывернула наизнанку и трактовала по-своему. — Ты хочешь ее защитить, и это правильно, но во всем должна быть…мера. Как бы тебе объяснить… А как это объяснить? Джейк шумно выдыхает, надувая щеки, и беспомощно барабанит пальцами по бедру. Философ из него всегда был просто ужасный. Джейк — морпех, в конце-то концов, воин клана солдафонов. Нетейам смотрит на него выжидающе, не дыша почти, а он даже не знает, что сказать. Мычит что-то неразборчивое, как в дешевых комедиях — только звука сверчков не хватает. — Ты не можешь…защитить ее от всего, — расходится наконец, — поэтому, прежде чем что-то сказать или сделать, подумай, не будет ли ей неприятно или больно. И не забирай у нее право выбора. Совет так себе, признаться, Джейк и сам это понимает. Но ничем больше он помочь не может, как бы ни хотел. Впрочем, Нетейаму, кажется, достаточно и этого, потому что он медленно кивает, будто бы только что узнал величайшую тайну этого мира. — К тому же, — Джейк разводит руками, — мы не могли ее не взять. Тири — часть семьи, и мы еще не разобрались с ее видениями. — Видениями? — Нетейам отклоняется назад, на отца смотря с недоверчивым прищуром. Это что-то новое. Тири ни разу не упоминала никакие видения. Разве что… Нетейам вспоминает, как застал ее однажды в блоке, едва не плачущую от боли, а потом одним касанием…излечил? Значит, в тот момент у нее было видение? И почему же она ничего не сказала? — Она не рассказывала тебе? — Джейк хмурится. — Интересно. Поговори с ней об этом. Только не сейчас. Нетейам кивает, прочесывая пальцами волосы. Как же все это…сложно. Защищать надо, но не слишком, хотя и надо, но при этом нужно следить, чтобы попытка защитить не принесла боль. Это вообще как? — Размышляй, — Джейк хлопает сына по плечу, — вылетаем на рассвете. Я подежурю. И, стоит Нетейаму кивнуть отцу на прощание и отойти на безопасное расстояние, к кромке воды, как к нему тут же подсаживается Ло’ак. Мокрый, с прилипшими к лицу волосами и хлюпающей повязкой, но крайне довольный собой. Нетейам оглядывается. Разве Тири не была с Ло’аком? — Она с Кири. Сочувствует по поводу Паука, — поясняет младший, выжимая волосы. — А ты? — Давай, — он взмахивает рукой, — выкладывай все, что ты только что рассказал отцу. Этот что, тоже все видит? Нетейам, право, поражается вездесущности своих родственников. Он просеивает влажный песок через пальцы, не уверенный, что стоит вываливать Ло’аку все, как на духу. С другой стороны, что уж теперь? Он вздыхает. — Я сказал, что ей лучше остаться в Оплоте, — повторяет, чувствуя привкус дежавю на кончике языка. Ло’ак давится, стуча себя кулаком в грудь. Смотрит на него, как на сумасшедшего, таращит глаза, точно увидел армию Небесных Людей, стаю танаторов и как минимум трех оживших мертвецов, и Нетейам второй раз за вечер остро желает спрятать голову в песок. — Тебе кто-нибудь говорил, что ты конченный? — Ло’ак неверующе мотает головой. — Нет? Приятно быть первым. Нетейам, ты конченный. Ты серьезно? Нетейам кивает, виновато пожимая плечами. Он уже понял, что ляпнул глупость, и напоминать ему об этом по сто тысяч раз вовсе не обязательно. — Нет, подожди, — Ло’ак нервно хихикает, — то есть ты сначала с ней переспал… — Что? — Нетейам вздрагивает, чувствуя себя так, будто ему хорошенько зарядили под дых. — Что? — младший иронично выгибает бровь. — Посреди праздника вы срочно отправились собирать ягоды, там ты упал и расцарапал спину, поэтому вернулся в хижину под утро? Так, что ли? Волна стыда захлестывает удушьем, и Нетейам отводит взгляд, усиленно потирая шею. Неловко кашляет, всем своим видом показывая, что крайне заинтересован спускающимися с горизонта сумерками, а младший только хмыкает. — Вот-вот, оставь эту сказочку кому-нибудь другому. Так вот, ты с ней переспал, пообещал заявить о своих правах, а потом сделал это? Знаешь, как называются такие решения? — Как? — спрашивает кисло. — Такие решения называются конченными, — Ло’ак всплескивает руками, шипя и оборачиваясь на остальных спящих и неспящих членов семьи, — я тебе честно скажу: не будь ты моим братом, я бы набил тебе морду. А на месте Тири я бы задушил тебя ночью. Очень обнадеживает. Нетейаму хочется зарыться под землю полностью, чтоб торчали только красные-красные кончики ушей. Он вовсе не думал, что это будет выглядеть так, но из уст Ло’ака его собственные поступки действительно кажутся самыми что ни на есть конченными. Быть может, он бы и сам задушил себя ночью, если так подумать. — Спасибо за дельный совет, — Нетейам мрачно улыбается. — А что я могу тебе посоветовать? — Ло’ак вскидывает брови. — Утопиться? Не подумай: я все понимаю и все такое, но сотворил ты какую-то херню. Нетейам раздраженно отмахивается. Нужно что-то делать, а вот что… Есть у него одна мысль, да только еще неизвестно, насколько она хороша. — Отвлеки Тири, — он поднимается, отряхиваясь от песка. — Зачем? — Ло’ак лениво зевает. — Мне нужна Кири.