В чужом теле

На песчаной отмели Тири чувствует себя почти как дома, хотя после вчерашнего погружения быть здесь не слишком хочется: справедливое недоверие к этому месту толкает в спину и выкалывает глаза. Как-то часто в последнее время она видит Амалу. Дымка, окутывающая островок, стала чернее ночи, единственный источник света здесь — семена Древа Душ и биолюминисцентные точки на ее теле. Полупрозрачные духи, похожие на крошечных медуз, взрезывают соленый воздух, плавно паря, и каждую из них обволакивает тусклое облако этого света. Песок шелестит под ногами. Амала стоит спиной к ней почти у самой кромки воды, ладонью пытаясь потрогать густой черный туман. Заслышав шаги, она оборачивается. — Ты так забавно выглядишь, — приглушенно хихикает. Тири опускает взгляд. Все ее тело мерцает точечками-звездочками в полутьме. Она уже замечала эту особенность, но не придавала большого значения, зная, что у всех На’ви так. — Зато меня видно. Ты ведь не будешь мучить меня сегодня, правда? Тири не вытерпит еще одного погружения в этот кошмар. Лучше добровольно броситься в воду и утонуть, чем это. Лучше…да что угодно лучше. — Нет. Я просто хотела предупредить тебя кое о чем. Тири вострит уши. Хвост замирает над плечом. — Не хочу показаться капитаном очевидностью, — Амала отстраненно рассматривает дрейфующее в воздухе семечко, — но будь осторожна. Ты ведь уже косвенно знакома с Майлзом Куоритчем, верно? — С кем? Тири впервые слышит это имя. Звучит оно как будто знакомо, как что-то очень хорошо забытое и спрятанное в ворохе других имен, лиц и голосов, но Тири не может выудить из памяти ничего больше, кроме этого затхлого ощущения. — Он разговаривал с тобой. Вспышка пронзает сознание, и перед глазами всплывает дерзкая ухмылка аватара с автоматом наперевес. Тири сразу подумала, что он — какой-то форменный ублюдок, потому что все в нем пасло этой мерзкой надменной самоуверенностью. А еще она помнит, что этот Майлз — или как его там — говорил об Амале. — Это он охотится на Джейка? — Тири кривится, пытаясь отогнать прочь это отвратительное лицо. Амала поджимает губы, неоднозначно вскидывая брови и отводя взгляд. — Вообще, и на тебя тоже. Что? Тири отступает на шаг назад. Не то, чтобы эта информация как-то по-особенному меняла ситуацию или была совершенной неожиданностью, — Тири во время того странного разговора зацепилась за пару странных реплик, — но, как известно, реакция на гипотезу и реакция на ее подтверждение — вещи диаметрально противоположные. — Это не так важно, — Амала нетерпеливо отмахивается, — он был бы опасен и без этого. Я хочу, чтобы ты ни за что не позволяла ему приблизиться к себе. И не думай, что ты можешь что-то ему сделать, хорошо? Не вздумай сражаться с ним. Я…знаю, о чем говорю. Она тяжко вздыхает, едва заметно хмурясь. — Это он развязал Войну семнадцать лет назад. И убил меня. Тири давится воздухом. Она уже давно прониклась жгучей ненавистью к Небесным людям. Еще с того момента, как над деревней заслышался рокот моторов. А потом рассказ Амалы о том, как кончилась ее жизнь, умножил эту ненависть до такой степени, что она с трудом умещалась в груди. Тири иногда думала, кто именно мог убить ее, живо ли это существо и можно ли как-то вернуть ему должок, но даже не представляла, что так долго знает искомого подонка в лицо. — Нет, — Амала энергично мотает головой, — исключено. Даже не помышляй об этом. Тири взрывается яростным возмущением. За столько времени Амала стала ей почти сестрой, раскрылась, как светлейшей души человек, и она полностью уверена в том, что, кто бы ни стал причиной ее смерти, убийца должен получить свое. Да, звучит слишком самоуверенно, но есть в этом мире вещи, ради которых не жаль сложить голову. — Почему? — Ты здесь не для того, чтобы за меня мстить, помнишь? — Амала грустно оттягивает уголок губ. — Мститель. Просто запомни, что он опасен, ладно? Пожалуйста, не попади в его руки. Тебя оттащат к ученым, а потом… Она пространно разводит руками, но Тири и так понимает. Оттащат к ученым, а потом убьют. — Не забивай голову лишним. Помни, что ты должна сделать, а остальное не так важно. И еще: не выпускай из поля зрения никого из Салли, хорошо? Амала мнется на одном месте, точно раздумывая, а потом преодолевает в четыре шага расстояние между ними и порывисто обнимает, хотя Тири почти не чувствует ее прикосновений. Она аккуратно накрывает ладонями спину в зеленой кофте, стараясь не надавить слишком сильно, чтобы не пройти сквозь. Амала…такая странная. Больше похожа на сгустившийся в одном месте воздух, чем на настоящего человека. Может, потому что это происходит в ее голове. — Запомнила? — Амала держит ее за плечи. Тири неохотно кивает. — Когда это произойдет? — она рассчитывает услышать какой-нибудь успокаивающий ответ, но замогильный голос Амалы скидывает ее с небес на землю: — Они уже в морских землях.

***

Пасмурная атмосфера не оставляет ни малейшего шанса на хорошее настроение, убивая его еще в зародыше. Они сидят вчетвером у маруи родителей и уныло смотрят на поднимающийся вдалеке черный дым. Небесные Люди пришли. Тоновари явился рано утром и сообщил Джейку, что Небесные Люди выжгли почти дотла уже три деревни. Тогда в Тири зашевелилась хрупкая надежда на то, что сейчас они оседлают банши и улетят отсюда куда подальше, но этой надежде очень быстро и жестоко переломили хребет и оставили умирать, захлебываясь кровью. Они остаются. Быть может, в этом состоит вторая ошибка Джейка. Нетейам ушел в себя, скрестив руки на груди и прислонившись спиной к стене маруи, Ло’ак с напряженной внимательностью наблюдает за клубящимся дымом очередной сожженной деревни, а Кири нервно закусывает губы. Тири впервые сталкивается с тем, что ее ждет, в реальности, и ощущения от этого еще более дерьмовые. — Что будем делать? — Ло’ак решает взять на себя попытку разрядить обстановку, хотя траурную обреченность, кажется, можно черпать ведрами. Тири горько усмехается. А что они будут делать? Пытаться смириться, пожалуй. — Сидеть в лесу, молиться колесу, — вспоминает эту его замечательную фразу, сказанную еще давно, будто в прошлой жизни. Сейчас, на пороге чего-то отвратительно неотвратимого, ноющая тоска чувствуется особенно ярко. Скребется, оставляя борозды изнутри, выворачивается наизнанку и скользким щупальцем оплетает сердце, вызывая ужасное желание сморщиться и изранить ногтями собственную грудь, чтобы выцарапать эту дрянь оттуда. Ло’ак изображает смешок, хотя его глаза задумчиво туманны. Разговор затухает, не успев начаться. Нетейам вдруг оживает. Прочищает горло, оглядываясь, точно пытается понять, не пропустил ли он что-то важное, и поднимается с дорожки. — Тири, не дойдешь со мной до маруи? Что-то в его интонации смущает, но Тири не может выудить эту напрягающую деталь, будто бы она ускользает от ее взгляда, прячась под языком неприятным привкусом. Впрочем, возможно, ей только кажется. Они идут молча. Тири не совсем понимает, что именно Нетейаму понадобилось в маруи, если из вещей там только луки да набедренные повязки, но предпочитает не спрашивать. Он необычно напряжен. — И что тебе тут понадобилось? — Тири окидывает взглядом хаос в их хижине. Тут каждый внес свою лепту. Ло’ак решил, что по местам вещи складывают только слабые духом и что в порядке их куда сложнее найти, чем когда они отсортированы по кучам, Кири рассудила, что, раз Ло’ак уже навел марафет, рисоваться ни к чему, как и убираться, а Нетейам тактично промолчал, убрав свои собственные пожитки в сторону от царящего беспорядка. Нетейам подпирает собой мачту маруи, скрещивая руки на груди. Ничего искать он явно не собирается. Тири настораживается. — Обещай ответить честно, — он смотрит на нее исподлобья. Сердце пропускает удар. И еще один. И еще. Тири врастает в пол. Никакой приятный разговор не начинается с такой фразы, равно как никакой приятный разговор не начинается с «нам надо поговорить», и она еще не знает, что хуже. — Допустим. Нетейам — крайне прозорливое и проницательное существо. Замечает каждую деталь, каждое крохотное отклонение от начертанной схемы поведения, мимики, жестикуляции и всего-всего, и Тири нравится его внимательность, но иногда хочется, чтобы в таких мелочах он был подслеповат хотя бы на один глаз. Как Ло’ак, что проницателен ничуть не меньше, прекрасно умеет понимать намеки, но просто не хочет. — Твои видения как-то касаются меня? Тири мысленно чертыхается, давя желание отвернуться. Эйва, почему он такой… На коже выступает липкий холодок. — С чего ты взял? Блефовать. Блефовать так долго, как это только возможно. Юлить, изворачиваться, вертеться напуганной веерной ящерицей и включать дурочку — вот, что ей остается. Может, ей повезет, и произойдет что-нибудь этакое, что избавит от разговора в принципе. А там…останется только осуществить свою причину — и будь, что будет. — Ты изменилась. Смотришь на меня по-другому, ведешь себя по-другому. Я думал, что это может быть связано с твоими видениями в целом, но потом заметил, что с Ло’аком и с отцом ты ведешь себя так же, как и раньше. Поэтому… Он не продолжает, выжидающе буравя ее взглядом. Тири, кажется, умирает заживо. Нетейам не то сдержанно напуган, не то напряжен, и ей вдруг становится так жаль его, что между ребер щемит. Он, выходит, все это время жил с мыслью, что с ним что-то должно случиться, но не высказывал ни слова. Только иногда не сдерживал эти странные взгляды. Он ведь прав, он отвратно прав, и от этого только хуже. Все-таки конспиратор из Тири ужасный. Она вытирает потные ладони о ткань повязки. Ей не хочется врать. Тири вспоминает, как Нетейам поверил ей без сомнений и раздумий, и чувствует себя последней сволочью. У него все работает просто и кристально чисто: абсолютно доверие, такое, чтоб даже мысли о возможной лжи в голову не приходили. Бывает, конечно, ложь во спасение, но общая картина ее скотства остается прежней. — Ты слишком переживаешь, — она насильно растягивает губы в нежной улыбке, — поэтому и ошибаешься. В моих видениях нет никакой конкретики, я ведь говорила. А еще она прямо сейчас говорит себе, что стоило бы промыть рот. То, как Нетейам, подумав лишь пару мгновений, расслабляется, разбивает на куски. В какой момент ее жизнь превратилась вот в это? — Я просто думал… — он неловко переминается с ноги на ногу. Тири кажется, что она слишком грязна для кого-то столь светлого, как он, Нетейам. Рано или поздно ее ложь вскроется, — если она, конечно, выживет, — и тогда, быть может, его вера в безграничную искренность разрушится травяным шалашом на ветру. Ноги неприлично легкие и непослушные. Тири подходит ближе, почти вплотную, и похолодевшей ладонью касается его щеки. — Все будет хорошо. По крайней мере, Тири сделает все, что в ее силах для того, чтобы было хорошо. Оглушительный рев рога заставляет Тири подскочить на месте. Паника забирается в каждую клеточку тела. Уже? Небесные Люди уже здесь? Нет, нет-нет, нет, это невозможно. Она буквально выпрыгивает из маруи, загнанно смотря по сторонам, но не видит никаких признаков наступающей войны, кроме клубящегося черного дыма вдалеке. — Тулкуны вернулись! — чей-то радостный возглас доносится из воды. — Наши братья и сестры вернулись! У народа Меткайины, как у любого клана рифовых земель, существует особенная связь с этими животными. Тири мельком слышала о подобном. Говорят даже, тулкуны во много раз умнее На’ви, чувствуют глубже, думают шире и владеют кое-какими знаниями в разных областях. Тири оборачивается на Нетейама с зажженными в глазах огнями любопытства. Повсюду слышатся громкие всплески воды — рифовые спрыгивают прямо из маруи, на ходу седлая илу, и рвутся к тому месту, где пенится море от огромных серых плавников. Она надеялась, что произойдет нечто этакое, что избавит ее от разговора, и нечто произошло, пускай и чуть позже, чем хотелось бы. Тири крайне нужно хоть что-нибудь, чтобы ненадолго отвлечь себя от горькой вязкой каши в голове, а потому она хватает Нетейама за руку и без раздумий спрыгивает в воду, взглядом выискивая первого попавшегося илу. Спина илу скользит под бедрами, и Тири держится за плечи Нетейама, чтобы не оказаться смытой. Управление было негласно доверено ему, потому как с морскими тварями она еще не совсем на «ты». Приключение со славной охотой, разумеется, в момент возвысило ее навыки верхового плавания, но безопаснее все-таки довериться тому, у кого это получается лучше. Тири вертит головой, рассматривая стаю тулкунов, и от того, чтобы раскрыть рот, ее удерживает только вода. Они огромны. Такие, что почти полностью застилают собою свет с поверхности. На серой коже змеятся черные узоры, а на головах возвышается некое подобие красноватых рогов-плавников. Рифовые общаются с тулкунами с помощью языка жестов, а по разноголосому гулу Тири понимает, что тулкуны отвечают по-своему. Интересно до жути наблюдать за крошечными На’ви рядом с невероятно большими животными. Верно, в такие моменты и приходит осознание того, насколько велик этот мир и насколько мало в нем может значить одна-единственная жизнь. Краем глаза Тири замечает Ло’ака и Цирею. О, какие они милые в этой первой стадии отношений, когда каждое прикосновение вызывает трепетный взрыв в груди. Ло’ак то и дело оборачивается с широкой мечтательной улыбкой на все лицо, а Цирея прикрывает рот ладошкой, выпуская пузыри смеха, и Тири так засматривается на это, что забывает вовсе о тулкунах. Нетейам придерживает ее бедро, не давая соскользнуть. Под водой тепло его кожи чувствуется не так ярко, и это убивает еще больше. Тири устала умирать. Несчастный недобиток, которого судьба решила стирать медленно, смакуя наслаждение, — вот, что она такое. Прожила так мало, а натерпелась так много. Быть может, хотя бы остаток дня пройдет спокойно? Эйва, пожалуйста, даруй последние мирные часы, дай выдохнуть и приготовиться к тому, что грядет.

***

Нет. Тири не сразу поняла, что произошло. Радость встречи рифовых с тулкунами быстро сменилась всеобщей паникой, в воде потянуло кровью. Нетейам рванул к поверхности, и они едва успели увидеть что-то подозрительно похожее на мертвого тулкуна, прежде чем Джейк погнал их прочь, в маруи. Потом события закрутились сплошным неистовым потоком. Ярость рифовых растет со скоростью света. Тири давит в себе желание спрятаться за спину Нетейама. Злобный гул забивает уши. Небесные Люди убили духовную сестру тсахик. В руках Джейка — что-то наподобие металлической капсулы с длинным гарпуном на конце. Он трясет ею в воздухе, тщетно пытаясь объяснить рокочущей толпе, что Небесные Люди хотят выманить их на битву, но рифовые вскидывают копья и угрожающе демонстрируют высунутые языки, готовые к сражению. Тири страшно. Она стискивает руку Нетейама, прижимая уши к голове, и растерянно топчется на месте, не представляя, куда себя деть. Сам Нетейам выглядит спокойным, но пальцы его холодны, а на кончиках чувствуется легкая дрожь. Ему тоже страшно. В отличие от Ло’ака. В пылу первородной ярости рифовых он кажется своим. Его ладонь лежит на рукояти кинжала, хвост мечется плетью, глаза опасно блестят из-под нахмуренных бровей. Тири не может понять, боится ли он хоть капельку, потому что вся его фигура напитана этой несокрушимой решительностью. Зато может понять, в каком ужасе находится Цирея, кажущаяся на его фоне маленьким ребенком. Она смаргивает слезы, жалостно пряча взгляд так, что хочется обнять ее и спрятать от бурлящего гнева. Четкое понимание начала конца проводит границу, делящую жизнь на «до» и «после» и отрубающую путь назад. Тикающие секунды подталкивают Тири все ближе к пропасти. — Передайте тулкунам, — Джейк старается перекричать ревущую толпу, — что это — метка смерти! Если они увидят такую — ищите меня, я смогу обезвредить! Он впихивает гарпун в руки Ло’ака и штормом летит прямо на Тири. Она уже знает, что сейчас будет, а потому в последний раз несчастно смотрит на Нетейама. Тот дергается вперед, провожая кого-то взглядом, и бросает ей одно лишь слово, прежде чем кинуться в толпу: — Ло’ак, — голос его хрипл. Все это похоже на ад. Тири не знает, на самом деле, что такое «ад», но слышала, что место это просто ужасное. Очень подходит под описание того, что происходит. Джейк за руку тянет ее прочь от затихающего говора. Сейчас будет очередной очень неприятный разговор, в котором ей придется вертеться вспугнутой веерной ящерицей. Рано или поздно этот момент должен был настать. Каждый шаг дается с трудом, паника кипит в рвано вздымающейся груди. В спину дышит холод проведенной черты невозврата. Он останавливается на безопасном расстоянии от рифовых и хватает Тири за плечи, мягко встряхивая. — Тири, — Джейк напряжен до грани, — ты видела что-нибудь? Что говорила Амала? Мне нужно это знать. Не нужно. Тири хочется расплакаться. Она и без того на взводе. Ло’ак унесся в неизвестном направлении, Нетейам — за ним, а ей под страхом смерти нельзя выпускать их из поля зрения. Тело рвется туда, в сторону пирса, где мелькнул в последний раз, прежде чем исчезнуть, хвост Нетейама. Амала сказала, что Джейк должен пройти свой путь, учиться на своих ошибках, хотя Тири это кажется полным бредом. Вовсе не обязательно превращать весь мир в сцену и ставить на кон жизни, чтобы научить кого-то чему-то. Конечно, Торук Макто — персона другого уровня, — мирового, можно сказать, — и масштабы уроков должны быть соответствующими, но другие души совершенно не должны за них платить. Тири бросает всю свою выдержку на то, чтобы ни один мускул не дрогнул на лице. Она — не Нетейам, врать вполне способна, к сожалению или к счастью. Не всегда удачно, но все начинают с малого. — Ничего. Почему она это делает? Почему она не может просто вывалить все, как есть? Это — усложнение жизни, а никакая не помощь. Джейк мог бы понять свои ошибки и в теории, без перевода на практику. Тири снова чувствует себя зверем, запертым в клетке. Джейк отпускает ее и прижимает сжатый кулак ко лбу, беспокойно расхаживая туда-сюда, а Тири заламывает руки за спиной. Она только что любовно уложила последнюю плитку на пути к неизбежности. Не ей решать судьбы народов и планет, но что-то подсказывает, что с этой миссией она справилась бы куда лучше, чем те, кто занимается этим сейчас. — Ты ведь видела ее, — он рассуждает, смотря перед собой, — это заметно, Тири. Если тебе есть, что сказать, то я прошу: скажи. Это может спасти нам жизни, понимаешь? Тяжесть вины вдавливает кости вовнутрь. Это не похоже на допрос, и Джейк мягок, не требует и не давит, но просит, а на душе все равно мерзко. Тири в очередной раз через скрип крошащихся зубов собирает все свои эмоцию в кучу и заталкивает подальше, сажая на цепь. Когда все это кончится, она обязательно выскажет все, что думает. — Я вижу эти сны, — ложь ложится на язык острием копья, — те, о которых говорила. Они…повторяются и повторяются. Я…не знаю. Воздух бессмысленно толкается в легких, не находя выход, и Тири разрывает надвое. Джейк не понимает, ничего не понимает. Ей нужно бежать сломя голову прямо сейчас, а не стоять здесь, чувствуя, как хрустят от сокрушительной вины. — И все? Чего от тебя хочет Великая Мать? Должно же быть какое-то…прояснение? Тири пришибленно пожимает плечами, опуская взгляд в пол. Предать Джейка — предать себя. Предать себя — предать Нетейама. А все ради чего? Ради того, чтобы превратить весь мир в один большой спектакль, в котором она не хочет играть отведенную ей роль, но должна, потому что ее, видите ли, выбрали. — Ты уверена, что это все? Может, есть какие-то детали? Какие-нибудь фразы, жесты — не знаю, хоть что-нибудь? Тири отчаянно мотает головой, одним лишь выражением лица пытаясь выразить свое загнанное отчаяние. Эйва, пожалуйста, хватит. Она так устала врать, так устала предавать всех и вся ради какого-то там высшего замысла, что впору плюнуть на всё и рассказать, как есть, но тогда…что будет тогда? Нужно было продумать это раньше. Нужно было хоть раз, черт возьми, задаться одним простым вопросом: что будет, если она не послушает и расскажет все? Это было так очевидно, этот вопрос кажется теперь таким очевидным и простым, а Тири так долго игнорировала его. Внутри как будто что-то рушится с оглушительным рокотом, а Тири остаётся у пепелища. Сейчас уже поздно думать «а что, если». Джейк вскидывает руки, останавливаясь. — Прости, — потирает переносицу, подходя к ней, — тебе и так непросто. Нам всем непросто. Тири не уверена, признаться, кому из них тяжелее. Джейку, который не знает, что грядет, но понимает, что грядет полнейшее дерьмо, или ей, которая все знает и не может об этом сказать. Неведение, конечно, порою бывает слаще любого знания, но, верно, не в этой ситуации. — Иди, — Джейк обеими руками проводит по лицу в приступе обреченности, — береги себя и их. Тири ничего не отвечает. Срывается с места, судорожно глотая воздух, спотыкается на каждом третьем шаге и бежит так быстро, как не бегала еще никогда. Ей кажется, что счет идет на секунды, а пирс все отдаляется и отдаляется, точно не желая подпускать ее. Она слышит, как что-то меняется в деревне, как вспыхивают вновь голоса ярости и зарождается напряженная суета, но это не имеет никакого значения. Она не успела. Тири видит лишь на мгновение силуэты синих и бирюзовых спин далеко-далеко, среди волн, прежде чем они скрываются под водой. Она не успела. Она даже не пытается отдышаться. В отчаянии топает, выпуская сдавленный плаксивый стон, и кулаки ее сотрясают воздух. Не успела. Провалила одну из двух возложенных на нее миссий. Дерьмо, дерьмо, дерьмо, откровенное дерьмо. Санэ. Тири смазанным движением стирает выступившие незаметно слезы. Сквозь шум крови не слышно ничего. В какой момент ее жизнь превратилась вот в это? В какой момент она сама превратилась в комок паники? Нужно найти Санэ. Она догонит их быстрее, если будет верхом на нем. От нее будет больше пользы. Не так. От нее будет хоть какая-то польза. Соленый воздух выжигает разгоряченные легкие изнутри. Тири не бежит, но летит, едва касаясь ногами земли. Тири бежит, кажется, сотню лет. Хлипкий лесок с самого первого взгляда был для нее укромным уголком, где можно отпустить хотя бы на время свалившуюся на плечи тяжесть, но сейчас даже он кажется другим. Щелкающий свистящий клич получается истеричным, сквозь сбитое ко всем чертям дыхание. Тири просто надеется, что ящер никуда не пропал. Тишина. Время идет, неумолимо стуча молоточком по темечку в такт вырывающемуся из груди сердцу, а лес пронизан тишиной. Может быть, Тири плачет. Она почти не чувствует собственное тело. Приветственный визг звучит за пару секунд до того, как ломаются надтреснуто кусты. Санэ, будто сотканный из голубоватой зелени и беспокойного шелеста листвы, приземляется перед ней, расправляя крылья. Тири рассеянно треплет его красный гребень, прежде чем запрыгнуть на спину и установить связь. Тело слушается так же плохо, как в самом начале ее пути, стягивая душу в бесполезном дрожащем мешке костей и мяса. — Давай, — шепчет, взмывая ввысь, и ветки больно хлещут лицо и плечи. Это — начало конца.