На пепелище

«Огонь, огонь в душе горит И грудь и давит и теснит, И новый мир, мечта созданья, Я б тем огнём одушевил…» Н. Огарёв. Угольно-черный пепел снежными хлопьями оседал на посеревшую землю. Вокруг была пустота, и тишина, звенящая тишина, словно куполом накрыла это страшное, странное и пугающее место. Не было слышно ни птиц, ни людей, ни сирен вдалеке. Все вымерло, сгорело до тла. Лишь некоторые каркасы домов, похожие на черные изогнутые скелеты диковинных животных устояли под напором неистового, яростного огня. Казалось, в этом пламенном аду не выжил никто: ветер гонял смрад людских сгоревших тел. Но среди этого черного ужаса прямо в эпицентре копоти, золы и гари сидел маленький мальчик. Обсидианово-черные волосы, касающиеся худеньких плеч ребенка, от падающего пепла превратились в серые, как крылья сизой совы. Мальчик сидел на коленях, уставившись перед собой в одну точку. Его вовсе не занимало происходящее: ни смерть, ни догорающее пламя, ни приближающиеся отряды Корпуса Содействия. Мальчику было все равно, в глазах, черных как ночное небо, отражением души застыло непривычно привычное равнодушие. Бойцы опасались приближаться к нему. То, что ребенок псионик — стало понятно сразу, потому что на этом маленьком, тщедушном тельце не было ни ожога, ни даже царапины. Однако никто не мог понять, как маленький мальчик, которому, вероятно, нет ещё и семи лет, смог устроить подобный пожар, чье неистовое не просто жёлтое, а ярко-алое зарево было видно даже из центра Нью-Пари? Люди боялись его, они сторонились и не хотели подходить, чтобы не спровоцировать новую волну разрушений. Дожидались распоряжений начальства. Вдалеке раздалось утробное рычание двигателя. Постепенно гул нарастал, пока звук не оформился в силуэт. В закопченном зеркально-мутном небе появился вертолет. Он облетел периметр, оценивая разрушения, после чего плавно начал снижать высоту, готовясь к посадке неподалёку. Из темных недр приземлившегося вертолета появился белый силуэт. Он осмотрелся и направился в сторону стоящих неподалеку псиоников. — Конечно, Церковь везде свой нос сунет. — шепнул один другому. — Попридержи язык, это сам Викарий. Когда Викарий подошёл совсем близко, оба псионика натянули на лица дежурные скупые улыбки. Тот ответил им такой же фальшивой доброжелательностью. Обменявшись приветствиями, церковник горестно вздохнул и обвел взглядом выжженную местность. В хитрых голубых глазах плескалась наигранная печаль. — Ах, какое горе! Сколько разрушений, сколько смертей. Церковь объявит траур по погибшим и будет вместе со всеми скорбеть о невинных жертвах. Псионики только кивнули. Викарий словно наслаждался своим голосом, правильно подобранными словами, выдерживая нужную драматическую паузу. После чего продолжил уже совершенно другим тоном: — Сгорело все поселение? — Все. До последнего домика. — Сколько жертв? — Пока не знаем, Корпус Содействия и полиция этим занимаются. — Нашли зачинщика? Скорее всего, он погиб с остальными. Всем известно, что даже пирокинетики подвластны огню. — Один выживший есть. Ребенок… — Где? — Вон там, — псионик указал Викарию в центр пепелища. — Когда мы только прибыли, он сидел там, с тех пор так и не сдвинулся с места. Словно его совсем ничего не тревожит. — Как маленький ребенок мог оказаться в центре пламени и не получить ни одного ожога? — Мы не знаем этого… — Что послужило причиной такого… Всплеска? — Кажется, родители это мальчика были псиониками. Они имели запретную связь и скрывали сына. Их арестовали и казнили прямо на глазах у малыша. Мужчина в белых одеждах вздохнул, на этот раз гораздо искреннее, и серьезно взглянул на ребенка. Предположить, что этот мальчик — псионик возможно. Но чтобы он выжег эту деревню и не пострадал сам… Нет, такого просто не может быть: даже самые сильные и опытные пирокинетики сгорают в своей стихии совершенно так же, как и другие люди. Ребенок просто не может иметь таких способностей. Так не бывает. Это противоестественно. Викарий смотрел на мальчика, и все его убеждения медленно затухали, как догорающие на задворках периметра дома. Если этот ребенок действительно так силен, то его ни в коем случае нельзя отдавать ни псионикам, ни полиции. Мужчина задумался, прикрывая светлые глаза, заключённые в заиндевевший синий обод: если получится обуздать эту силу, воспитать мальчика по своему видению, вылепить из него куклу, марионетку, преданного слугу — то он получит огромную силу, которая будет подвластна лишь ему. И никто не посмеет больше усомниться ни в нем, ни в Церкви. Если ребенок обучится контролировать свои способности — это будет неистовая, страшная мощь. Мужчина улыбнулся и подозвал помощника. — Принеси одеяло, пару леденцов и блокатор. Спустя минуту, получив требуемое, Викарий направился в сторону неподвижного ребенка. Останавливаясь после каждого шага, мужчина пристально следил за реакцией мальчика, но тот или не замечал приближающегося человека, или просто не реагировал. Викарий шел, и с каждым шагом его белые одежды расходились волнами, взметая с земли осевшую было золу и пыль. Ни одна сгоревшая частица не посмела опуститься на светлую ткань церковных одеяний. Глава Церкви словно и не шел вовсе, а плыл над серым морем пепла, людского горя и гари. Когда мужчина подошёл достаточно близко, он присел на корточки и негромко позвал малыша: — Дитя мое, ты слышишь меня? Мальчик медленно поднял голову. Сквозь спутанные черные волосы на Викария смотрели горящие угли гневно сверкающих глаз. Алыми росчерками, проносящимися бликами быстрых комет на темной радужке, сверкали ненависть, обида и злость. — Вы пришли, чтобы забрать их у меня? — на последнем слове голос ребенка истерично взвился вверх. — Нет, дитя мое, я пришел, чтобы помочь. Ты пойдешь со мной? — Куда? — Домой. — У меня больше нет дома. — Теперь твой дом это Церковь. Я искренне хочу помочь тебе. Ты разрешишь мне взять тебя на руки? Мальчик не ответил, Викарий посчитал это молчаливым согласием и осторожно приблизился, аккуратно поднимая ребенка на руки, словно тот ничего не весил. Ребенок и вправду был лёгок как птичье пёрышко. — Как тебя зовут? Мальчик помедлил с ответом, а потом тихо выдохнул: — Иво. — Иво, какое прекрасное имя. Ты хочешь леденец? Пока Иво отвлекся на сладость, мужчина вынул блокатор и быстро ввел иглу. По телу ребенка прошла судорога, он выдохнул и затих, засыпая. Уже дойдя до вертолёта, Глава Церкви остановил помощника, приказав: — Найди пару-тройку пирокинетиков, заставь их взять вину за все это… — он обвел глазами выжженную местность. — Не допусти, чтобы в прессу просочилась какая-либо информация о выжившем ребёнке. Свидетелей, если будут болтать, заставь замолчать. — Каких пирокинетиков прикажете взять? — Да любых, — ядовито усмехнулся мужчина, — мало что-ли псиоников, приговоренных к смертной казни, томится в застенках Инквизиции? Найди кого-нибудь, какое мне дело… — Я вас понял, все будет сделано. — Вот и славно. — улыбнулся Викарий, и, заботливо прикрывая мальчика одеялом, прошептал: — Ты очень сильный, Иво. В тебе таится великая мощь. Как только ты сможешь ее контролировать — равных тебе не будет во всем мире. Ты будешь нести слово Церкви, а я, как скромный ее слуга, подобно Единому буду направлять тебя. Ты достигнешь небывалых высот. Знаешь, кем ты можешь стать? — Кем? — сонно переспросил Иво. — Инквизитором. По губам Викария расползлась дьявольская усмешка. Проницательные глаза хищно блеснули. — Нет, не просто Инквизитором… Приором.