Секунды

      Металлический привкус крови давно осел на языке. В ушах стоял белый шум, заглушая и рёв самолёта, и непрекращающийся топот сотен пробудившихся титанов. Леви смотрел на мёртвое тело недавно убитого разведчика и никак не понимал, в какой момент всё пошло не так. Раньше их врагами были титаны, сейчас — некогда товарищи.                   Секунда — удар. Мгновение — лесная полоса ровняется с рыхлым чернозёмом.       Под ногами дрожит земля. Вибрация отдаёт в колени, ползёт змеёй по мышцам, ударяет в виски.       Несгибающиеся в локтях руки крепко держат громовые копья. Железо жжёт кожу, тянет вниз к земле, но Леви, игнорируя навязчивые мысли, ни на секунду не расслабляется.       Ханджи стоит поодаль, переговаривается с Армином, лицо которого бледнеет от каждого её слова. Отчаянно мотает головой, а эта дурная смеётся, обнажая ровный ряд зубов. У Леви нехорошее предчувствие. Будто он всё сейчас понял, но не хотел признавать.       Нет, четырёхглазая, даже не думай об этом. Он выбьет из тебя всю эту дурь, всех тараканов из твоей шальной башки и силой затащит на борт. — Эй, у нас мало времени. Не стой столбом.       Леви свой голос не узнаёт. Неровный хрип — один из осколков недавно полоснул по горлу — но всё тот же капитанский тон. Тогда что? А ему вдруг кажется, что то было больше похоже на скулёж. Судорожная просьба. Пожалуйста, чёрт возьми, не стой.       Ханджи запоздало оборачивается. Будто и не к ней обращаются. Тонкие губы трогает полуулыбка, от которой у Леви перехватывает дыхание и замирает сердце.       Нет, не позволит. — Леви, — она беззаботно машет рукой и подходит к нему первая, — я только что назначила Армина командующим!       Нет, замолчи. Ты не имеешь права так поступать, так глупо распоряжаться своей жизнью. Леви отказывается принимать. —… титаны приближаются слишком быстро.       Ханджи, заткнись. —… я выиграю вам время. — Не неси чушь, очкастая! — Леви повышает голос и тут же хватается за горло, откашливаясь. Ханджи обеспокоенно тянет к нему руки. — Одна против сотни Колоссальных. Найди другой способ подохнуть.       Зоэ замирает, так и не коснувшись его. Опускает взгляд, прикусывает нижнюю губу — Леви подмечает каждую мелочь на давно знакомом лице.       Неровное вздергивание бровей, когда она удивляется; постоянно смотрит на настенные часы в кабинете — усталость. Он знает Ханджи Зоэ как свои пять пальцев. Леви хмурится, косясь на свою ладонь. Уже не пять. Да и к чёрту.       Поэтому сейчас он твёрдо знает — она не намерена уступать.       Повсюду носятся Армин и Жан. Самолёт почти готов для взлёта. — Леви… — тихо зовёт она с какой-то особенной, непонятной мягкостью. Плечи подрагивают. — … я устала.       И молчит. Вытаращила на него свои бездонные карие глаза в потрескавшихся окулярах и нетерпеливо перебирает в руках железное кольцо от копья.       Раньше в этих больших глазах плескалась неимоверная тяга к жизни. Даже в самых тяжёлых вылазках — это светлый огонёк, который грозился обжечь, наоборот, грел в ненастные дни.       Он помнил время, когда она, как ошпаренная, носилась по корпусу с бедолагой Моблитом под руку и с головой была погружена в свои исследования. Леви не заходил к ней, не беспокоил. Ему и не к чему, иначе потом не выйдешь в ближайшие час-два.       Окажешься в плену гор бумажек и папок, пыли и скачущей вокруг тебя Ханджи Зоэ, которая со своими безумными теориями могла соперничать с местными сказочниками.       Разве что пару раз Леви всё же оказывался в её лаборатории. Приходил с тряпкой, давал подзатыльник за несоблюдение порядка и потихоньку стирал с полок осевший слой пыли.       Лампа у неё вечно была в масле и шипела. Не так, чтобы раздражало — этот звук действовал, как успокоительное. Тогда и зачастившие головные боли отступали быстрее, чем от всяких пустырников.       А сейчас Леви смотрит всё в те же глаза. И ничего. Ничего от прошлого огонька, даже намёка нет. Это его пугало. — Дороже тебя, у меня никого нет. Они все, — Леви метнулся взглядом по пустому полю, будто призраки на секунду объявились в неплотной дымке, — … все погибли, Ханджи. Один за другим.       Ханджи вздрагивает, так и не выдавив ответа. А что ей можно сказать? Суровая, жестокая правда, режущая сердце, точно острое лезвие. Отворачивается, глядя на приближающиеся громадные фигуры. — Я останусь с тобой.       Однажды он уже говорил подобное. Случайная встреча после отбоя, о которой Аккерман никогда не вспоминал до сегодняшнего дня.       Ночью. Тёмной такой, хоть глаз выколи. Если не потрудиться зажечь лампу, споткнуться не составляло труда.       На крыше. Когда Леви, по какой-то неведомой причине — он уже и не помнит — решил проветриться перед сном. Он только помнит, что день тогда выдался тяжёлым. Хотя, разве бывает у разведчиков по-другому?       И она там же сидит. Сидит и черкает что-то в потёмках, размазывая чернила длинными пальцами. Это он тоже помнит. Какой-то разговор был из разряда «не о чём и обо всём», а потом сплошная темнота перед глазами. И царапающие нёбо губы. Чужие. Её руки, блуждающие по плечам и обжигающие через рубашку. И он, который не даёт ей сделать и вздоха. Притягивает обратно, греясь в спасительном огниве.       Ханджи слегка улыбается, когда их взгляды пересекаются. Будто говорит тем самым: я тоже не забыла. Что тогда с ними было?       Ни один из них не потрудился найти ответа, да и некогда, впрочем, было. Дела, вылазки, отчёты, тренировки.       Война.       Они оба, не сговариваясь, предпочли счесть это наваждением. Необходимой разгрузкой, всплеском, от которого не пошла рябь по водной глади. — Нет, Леви, тебе нельзя. У нас разные пути. — Ты уже не командующая, не можешь мне приказать, — Леви старается держаться, но выпрямиться до конца не выходило. Отвратно. — Если мы и умрём, то не по-одиночке. — А ты и не умрёшь, — Ханджи хмурится. — Ты будешь жить после всего этого. — Думаешь, у меня есть шансы? Как ты себе это представляешь? Посмотри на меня. Какая жизнь меня может ждать? Изувеченного калеки? — Жизнь, Леви. Не смей умирать раньше времени. — Ты последний дорогой мне человек, Ханджи, — Леви стискивает челюсть, добавляя: — Я не хочу терять и тебя.       За многие годы чувства притупились, желания были отодвинуты в дальний ящик, а теперь, балансируя над пропастью, хотелось всего и сразу.       Но было поздно.       Ханджи вздыхает шумно, поправляет повязку на своём глазу. А потом внезапно Леви чувствует, как её нос утыкается ему в плечо. Руки обвивают шею. И вся она, вечно весёлая и взбалмошная Ханджи Зоэ, замирает, обнимая его.       Должно быть, в любой другой раз Леви бы не стал ничего предпринимать. Но мысль, что это последние — смирение медленно накрывало с головой — мгновения с ней, не могли не сподвигнуть его ответить. Пальцы проникают, сжимают густую каштановую копну, сил мало, но он пытается прижать теснее.       Сердце пробивает удары быстрее и громче, чем шагают титаны.       Колоссальные всё ближе. Микаса позади кричит, что нужно вылетать немедленно, иначе они не успеют.       А он уже не успел. Не успел сказать и уже никогда не скажет. Если он решится сейчас — он знает — Ханджи не понравится. Они всё знают и сами. Слова теперь излишни. — Мне пора, Леви.       Три слова застревают в горле и растворяются, оседая в горле комом. Леви отстраняется, молчит, смотрит на родную фигуру и без слов соглашается, прикладывая кулак к сердцу. Ханджи давит из себя улыбку. Храбрится. — Посвяти своё сердце человечеству.       Леви оказывается в самолёте и не отводит глаз от иллюминатора. Пыль поднимается, деревья падают — волны у берега становятся больше. Маленькая тёмная точка юрко взмывает вверх, обходя Колоссальных. Оказывается в воздухе. Ему кажется, что он сходит с ума, но слышит её самый беззаботный за всё время смех.       Когда весь салон трясёт, а в небо устремляются клубы чёрного дыма, Леви становится подобно камню — боль обостряется. Иная, заглушающая физическую. У него свой долг. У неё свой, который она выполнила.       Если бы время можно было остановить… если бы вернуться. — Спи спокойно, Ханджи.