А помнишь...

Разве бывает точна невозврата? Разве бывает то, чего нельзя изменить или понять? Никто не знает ответ пока для себя не решит, что вот он — Конец. — Она не в лучшем состоянии просим навестить её позже. В любой момент может случиться непоправимое, — молодой аспирант подбирал слова, чтобы не сильно задеть пожилого мужчину. — Я сам врач и не вам меня учить юноша. Пустите… — Господин, что вы тут делаете? — раздался голос главврача. Мальчишка сразу склонился пред старшим и смотря в пол хотел было ответить, но был перебит. — Пустите меня в палату, — грубо, сухо и даже безжизненно потребовал старик и уныло добавил: — Пожалуйста. Главврач ещё минут пять помялся и стиснув зубы велел открыть дверь палаты. В ней на койке лежала сухенькая старушка, бледная как сама смерть и подключенная к аппарату, на котором вырисовывался низкий, слабый пульс. — Я пришёл. Как и обещал. Пришёл, но где же мой пирог? Главврач приставил к палате медсестру и поглядев на папку, которую нёс в эту палату громко что-то прорычал себе под нос и в спешке покинул отсек. — Я пришёл, а ты всё молчишь, нет я не злюсь, — старик присел на стул и полный оптимизма взглянул на каменное лицо. — Я шёл сюда очень долго, сначала на автобусе, на котором ты однажды зонтик забыла. Представь водитель ещё помнит. Потом встретил ученика твоего, того в оркестр взяли и всё благодаря тебе. По дороге кошку покормил, да, ту, которую ты тогда мышкой назвала. Она так выросла, что теперь это имя едва ли для неё подходит. Пришёл сюда, а у дверей парнишка молодой. «Здравствуйте» — говорит, «Заходите, она на поправку идёт» — говорит. А я-то сразу хоп и вспомнил, что цветов не взял. Ну ладно. Вот выпишут тебя я тебе обязательно те ромашки куплю, мелкие, твои любимые. В ответ тишина и ничего более. Молчание никогда не было настолько больным и просидев у койки час, а то и больше старик вновь набрался стойкости говорить. Взяв руку хлипкой старушки, что стала легче и меньше, словно на солнце высушенная, но совсем не загорелая. Видно было куда какая венка идёт и косточки будто выпирать стали. — А помнишь как всё начиналось? Весна время любви и приключений. Время прекрасных рассветов и прохладных закатов. Время знакомств и цветов. Таким-то весенним днём и познакомились два довольно разных студента. Один сидел боясь закрытия сессии и зубрил толстущий учебник каких то там биологических или анатомических наук. Вторая сидела на соседней скамейке и сдерживала слёзы смотря свозь них на стопку бумаг в руках. Ветер — явление вредное и до ребячества игривое. Свалить стоящий возле девушки чехол с виолончелью явно для него забава, а для неё последняя капля. Листы вырвались с рук и щеки покрыли огромные, крокодильи слёзы. На пальто чётко вырисовывалась каждая упавшая капля, словно дождь средь ясного неба. Парнишка отвлёкся на листы прилетевшие к его ногам и разглядев на них ноты принялся искать этого счастливого, вольного, как он думал, музыканта. Однако перед ним картина предстала совсем иная. Закинув учебник в сумку он собрал разбросанные листы и аккуратно, словно на цыпочках подошёл к девушке. — Извините с вами всё хорошо? — спросил он понимая, что это совсем не те слова. Девушка колыхнулась от неожиданного прохожего и резко подняла на него взгляд. Заплаканные, но от этого не менее прекрасные голубые глаза стали для парнишки приговором. — Я тут… это, — он протянул собранные нотные листы и как-то особо неуклюже подал их хозяйке, что те пару раз перекрутились в его руках и чуть ли не упав оказались в её руках. Девушка тихонько посмеялась взглянув на испуганное лицо парнишки в очках криво косо держащихся на носу и вытерев рукавами горящие от слёз глаза впервые заговорила. — Благодарю. — Знаешь я никогда не верил, что любовь с первого взгляда существует, но благодаря тебе я понял, что всё иначе. Помнишь как после этого мы сидели в кафешке неподалёку и жаловались, жаловались на несправедливых преподавателей? Вот были времена! Или как на следующий день под дождём я ждал тебя в том же парке из-за того, что забыл взять номер или адрес. А ты словно почувствовав или просто зная пришла туда и искала меня по округе позабыв дорогу к той лавочке. А как ты меня учила правильно эту штуку с палкой держать, чтоб её не ладно. Мне ведь это совсем не нужно было просто приятно было как ты мне преподавала, да за руку при учении держала. А помнишь как я на дерево залез, чтобы кошку ту рыжую с дерева этого снять, а она хитрюга на ветку, выше и в окно, а я минут пятнадцать с дерева слезть не мог и лишь твои слёзы увидев храбрости набрался быстрее на земле оказаться. Вот негодяй плакать заставлял. Просто меня, если обиду держишь. Время шло и не медленно, и не быстро, однако стемнеть уже успело. Время будто бы вообще не шло в этой комнате сейчас его не существовало. Тут не было места для обид или для других дел. Каждая мыслишка была наполнена лишь одной мольбой — открой глаза, сожми мне руку, чтобы я знал, что могу ошибиться. Дайте мне поверить в чудо. Будучи врачом чудо это последнее, что приходит в мысли, но это единственное на чём держится его понимание реальности. — Я ведь как дурак влюбился, конечно умница, красавица всем ты нравилась, а я всё понять не мог почему же ты меня выбрала. Вот что значит с первого взгляда и навсегда. Вот именно «навсегда» это твои слова. Помнишь дни бессонные иногда из-за учёбы этой муторной иногда и из-за жизни молодой, а завтраки помнишь студенческие? Корка хлеба, сахар, чай, а ведь счастливы были. Счастливы! А помнишь первый выход в свет? Где каждый спросит — не женаты? И как ты мне читала стих, вот просто свой или с газеты старой. А помнишь я учил тебя «Язык ломать» — ты говорила, а я просил тебя читать мне с книги препараты и всякое другое. Я ещё ворчал любя, мол, закорючки понимаешь, а язык родной словно чужой на языке. И тишины в кабинете не слышно. Старик то смеётся, то что-то бубнит. Сменил ту помощницу парнишка с утра и слушать он начал… намокли глаза. В обед к ним в кабинку зашёл старший врач и отдал бумаги, что ждут нужный час. Парнишка стоял сжав пальцы в кулак девчонке своей позвонить был бы рад. Сказать как же сильно он ей дорожит, сказать ей спасибо, что крепко не спит. — А помнишь… — снова раздался вопрос, старик резко смолк. Чудо сошлось? Парнишка в палату как гром забежал. «Зовите врача!» … кричать он не стал. А помнишь… прервала его не мольба. Прервал его визг, и смерти черта. Парнишка вот- вот на колени падёт. Старик всё молчит не скрывая — слезами намокло лицо. 22 часа 20 минуты на документы поставить, что ждали секунд. Старичок тоже врач он шёл сюда с ношей. Ведь знал же на практике — исход иной невозможен. А помнишь… строка, что застыла во веки. Ей в памяти суждено лишь остаться на век.