Испорченный

— Просто отдай мне мяч и не еби мозг! В стену летит бутылка, что в полёте, ударяясь о стену, будто взрывается, выплёскивая наружу шипящую воду. Вокруг слышится тишина лишь на секунду, в которой слышится треск от деформации пластика; в голове появляется неслышный стук капель о гладкий пол. — Не проявляй агрессию на других, когда виноват сам, — Чимин тыкает пальцем в грудь парню, хмуря лицо так будто съел самый кислый лимон, на плечах висит полотенце, впитывая нескатившийся пот, который также заливается в бороздки от морщин на лице. Все остальные мирно молчат, но не пытаются куда-то влезть. Себе дороже их разнимать, тем более на носу матч, — Если бы ты не был мудаком и был командным игроком, а не пытался тянуть всё, блять, на себе будто ты посланник божий! — А мне смотреть прикажешь, как надирают зад моей команде? — глаза парня ярко вспыхивают, а лицо искажается от нервов и, кажется, желания быстрее врезать по лицу напротив, — Не может сделать кто-то, я сделаю сам. — Извините, — за дверью слышится тихое шушуканье, а потом неуверенный девчачий голос, разрезая напряжение и предвкушение от неначавшейся драки, — Мы можем начать тренировку? В проёме между дверью и косяком появляется невысокая девушка с завязанными волосами в пучок и тренировочный форме группы поддержки. Иронично. — Зал, блять, ещё занят! — Да! Накричи на невиновных! В твоём репертуаре, — прежде чем кто-то что-то успевает сказать, осмелевшие девушки мигом прячутся за вновь закрытой дверью, пугаясь и громко разрезая ситуацию хлопком. Он громко кричит, выбросив полотенце в дверь, которая ведёт к небольшой комнате, возможно, раздевалке. По наличию там воды, спортивных сумок, пустых пластиковых бутылок и мерзкого запаха всё так и было. — Не можешь принести пользу команде, вали отсюда нахуй и не срывайся на ком-то! Чимин кричит громко, рыча,и разница в росте, пусть и небольшая, совсем не ощущается. Слушатели на скамейки пытаются развести шум, успокаивая, но у всех будто беззвучный режим, не желая ловить оплеухи по шапке. Дверь после неуверенного стука снова приоткрывается, давая лишний раз повод Юнги разрешение на санкционированный сброс эмоций на постороннего. — Да некого будет поддерживать, не ломитесь в зал! — он оборачивается лишь когда слышит неожиданное «ой» и неуверенное потаптывание около своебразного портала в ужасный мир скандала. У Юнги меняется взгляд совсем от неистово злого на обычно злого и чуточку снисходительного. — Тренировка у теннисистов началась тринадцать минут назад. Но подождать будет не проблемой. Тот неуверенно кивает будто себе и, оглядев зал ещё раз от потолка до пола, заметив следы «боя» колеблется, но всё же останавливается, желая получить ответ. — Думаю на сегодня достаточно склоков, — высокий брюнет, кажется, самый высокий из всей команды, постукивает обоих по плечам, будто разнимая и завершая спор, — Завтра тренировка с утра. Не опаздывать никому. До завтра. Все разбредаются будто в бреду, но между теми всё ещё остаётся необузданное напряжение. Юнги же, пару раз взглянув на хозяина спортзала на ближайшие полтора часа, хватает другое своё полотенце, и уходит. Намджун, друг Юнги, по совместительству капитан команды отталкивается от этих двоих, занимаясь проблемой важнее на его взгляд в данный момент. Пусть остынут. — Извини, он немного нервный из-за предстоящей игры. — Ничего, — яро машет тот руками и хлопает глазами совсем неудивительно будто это для него совсем не в новинку. Намджуну кажется, что всё совсем не так. Тот самый теннисный клуб был одним из ярких снимков их колледжа, он бывал на тренировках, как президент совета, даже на соревнованиях между студентами, но это было один раз, — Я понимаю, все на нервах. Юнги вылетает из раздевалки самым первым, даже не приняв душ и не смыв толком весь пот, который не смог стереть полотенцем. Намджун улыбается после этого своей немного притянутой за уши полуулыбки и следует в раздевалку, лишь разводя руками. Мин не обращает внимание на стоящего около двери Хосока, даже не взглянув, проходит мимо, задев при этом большой сумкой дверь, будто боясь столкнуться. Хосок вздыхает тяжело, смотря на Чимина, который с опустошённостью в глазах вытирает пот. Через минуту в зал вваливается толпа, смеясь и почти сшибая Хосока с ног. Юнги злится сильно, особенно и больше всего на самого себя, это понятно любому. По крайней мере никто не отменял тренировку, верно?

***

Чимин просыпается от недовольного бубнежа за соседней стенкой, возможно на кухне, потому что слышен звук шипения и бульков в кастрюле, а также приглушённый разговор, иногда перебиваемый смешками. К этому привыкаешь, особенно когда не чувствуешь тела после учёбы, работы и тренировок, которые по сути выжимают все силы до конца не только физически, но и эмоционально, так что последнее на что можно обратить внимание это недовольство соседями. Более того они хорошие ребята. Намджун всегда помогает с какими-то заданиями, не смотря на работу и то, что учится совсем на другом факультете, называя это отдыхом от своих привычных дел, а Сокджин.. ну с ним можно просто круто провести время, после этого поев самый вкусной еды, которую ни в каком ресторане не найти. — Аппетита нет, — тихо отвечает он, смотря в окно на обычное голубое небо без проявления облаков. Даже небо обычное, — Джин-хён, сегодня идёшь на утреннюю тренировку? — Нет, — тихо качает тот головой, перекладывая на тарелку завтрак, ставя перед Чимином кружку с чаем, а лишнюю тарелку убирает обратно в шкаф, — Мне кстати уже пора. Выставка итоговых дипломных работ, я так волнуюсь, что не чувствую своего тела. — Я подброшу, — вызывается Намджун, засовывая в рот последний, но огромный кусок хлеба, запивая чаем, наспех вытирая рот, — Можем вызвать такси, если торопишься. — Нет, велосипед то, что нужно. Или прогулка, а то мышцы будто стянуло. — Тогда пешком. — Супер! Захвачу вещи и бегом туда. Джин удаляется, громко хлопая дверью комнаты, пока за столом воцаряется какая-то непонятная тишина, истощаемая только барахтаньем воды в чайнике. — Предупреди, что меня сегодня не будет. По очень важным делам, — добавляет Намджун, будто ища и подбирая разумное оправдание. — Не волнуйся. Поддержи Джин-хёна. Нафотографируй там всё и вся. Намджун кивает скорее всего самому себе, потому что Чимин уверен на сто процентов, что тот не упустит ни одной картины, тем более Сокджина. Просто потому что это же Джин-хён, верно? Они убегают, Джин, кажется, забывает о боли по всему телу, Намджун подхватывает огромные сумки. Чимин смотрит как оба удаляются всё же слишком быстро, потому что предпочли велик прогулке. Пак улыбается самой обворожительной улыбкой, потому что это его хёны, только из-за этого?

***

Чимин уходит из квартиры, пару раз проверив, выключил ли плиту или телевизор, закрывает квартиру и уходит на тренировку за полтора часа до начала, потому что некомфортная тишина душит. Добраться до спортзала оказывается не очень долго пешком, хотя поездка на велосипеде не так уж и далека от этого. Через двадцать минут его встречают полупустые коридоры колледжа, пара людей, шныряющих около библиотеки, несколько студентов уходят на третий этаж для написания, вероятно, проектов. Глаз цепляется за знакомую белобрысую макушку, но в голове всплывает вчерашняя неприятная ситуация. Чимин знает – Юнги не тот человек, кто будет извиняться первым, убеждаясь, что уверен в своей точке зрения и мнение. Через пару минут он уже стоит перед дверью в спортзал, не решаясь её открыть, на секунду задерживая дыхание. — Привет, — тихо говорит Чимин, не зная как начать диалог и что это за собой понесёт. Ожидает любых последствий, но не.. этого? — Хён.. — он заканчивает уже тише, когда видит Юнги, лежавшего на лавке, прикрытого кофтой, и Хосока. Того самого теннисиста. — Здравствуй, — ярко приветствует знакомый незнакомец будто так и должно быть, словно это в порядке вещей. Он с милыми ямочками, почти такими же как и у Намджуна, но по-особенному завораживающими; с яркой и такой же особенной и уникальной улыбкой. Без дрожащей губы, как бывает обычно с незнакомцами, которые находятся рядом с Юнги, — Я Хосок. Он поднимается и склоняет голову в небольшом поклоне, продолжая улыбаться, протягивает руку и ждёт, пока Чимин отомрёт. — Привет. Чимин. Очень приятно. Чимин с непониманием смотрит на всю открывшуюся картину, зная, что Юнги точно не станет сидеть с незнакомцем в одном помещении. — Я пришёл пораньше, чтобы потренироваться, увидел тут..э-э, Юнги-хёна. — О, да, точно. Вы знакомы давно? — Чимин интересуется так деликатно и издалека, что становится немного неловко обоим, а буквально через секунду шорох с лавки заставляет их отойти от раннего вопроса и посмотреть на Юнги, который выглядит правда как взъерошенный кот, — Юнги. Юнги лишь как-то криво машет ладонью, до сих пор будто оставаясь в непонимании от происходящего. Вот они здесь вдвоём, а теперь.. сердце Мина значительно быстро увеличивает удар, но намёк на стучащий звук прерывает скрипучая дверь. — Извини, Намджун-хён, действительно просыпаться по утрам очень утомительно, — бурлит Тэхён, склоняя голову и дуя губы с закрытыми глазами, делая самый мученический вид из всех. На нём до сих пор потрёпанные штаны, в которые он вкладывает слишком много смысла, называя стилем и обычная майка, правда, просто зелёная, — О, хёна нет? Спрашивает Тэхён будто самого себя, убеждаюсь, когда Чимин кивает на его удивлённый вопрос, но всё же заглядывает в раздевалку и за спортивные маты, наваленные кучей. — Нет, — будто для всех повторяет самую очевидно мысль, объясняя после, — У Джин-хёна сегодня что-то типа заключительной выставки. — Можешь не говорить дальше, он всегда слишком чувствителен к этому всему. Привет, Юнги. — Эй, сопляк, я твой хён, будь добр! — возмущённо протестует тот, кажется, полностью пройдя свою сонную стадию организма, — Исходя из слов Чимина, по уважительной причине сегодня можно устроить выходной. Кто-то напишет парням? Тэхён подхватывает, улыбаясь, и что-то шепчет, пока строчит с неимоверной скоростью, чуть ли не разбивая телефон, клацая по буквам с раздражающим щёлкающим звуком. В нескольких телефонах, Чимина и Юнги, раздаётся пиликающий звук входящего уведомления, а за дверью слышится полукрик. — Чёрт, вы несерьёзно! Это не может быть серьёзным! — в зал залетает Чонгук самым бешеным шагом и усаживается на скамейку, пыхтя, — Кто-то мог пораньше оповестить, что Намджун-хён снова идёт с хёном на прогулку? — Не совсем так, но суть верна, — поправляет того Тэхён, отрываясь от телефона, — О! Новое лицо? — все взгляды теперь обращены на нового человека среди них, все кроме Юнги, который пыхтит что-то себе под нос, — Я Тэхён, но можешь звать меня просто Тэ! — его лицо на мгновение искривляется, — Если что не советую сидеть рядом с Юнги, он не кусается, но мало ли. — Всё в порядке, думаю, — смеётся Хосок, понимая, что никто его здесь не знает. Хоть он и знаком с каждым из них, не лично, но всё же знает их, — Ой, я Хосок, но можешь звать меня Хоби. — Хоби‐хён, очень приятно, — он кланяется, вероятно, так низко как только может и улыбается, — Это Чимин, Чонгук и Юнги. Все рады тебя видеть! Все кивают и приветствуют после небольшого представления себя и все, кажется, не удивляются его присутствию, но немного ошарашены, отходя от происходящего и задаются логическим вопросм. — Извини, но как ты сюда попал? Хочешь перейти в команду баскетболистов, предав теннис? — интересуется Чонгук и склоняет мило голову, что подтверждает его интерес и Хосоку кажется, что эта реакция всегда следует вперёд его действий. — Нет, каждому своё, вы, ребята, профи, в этом мне не тягаться с вами. — Откуда ты знаешь Хоби-хёна? — спрашивает Тэ, устраиваясь поудобнее на деревянной лавке, а после неудачных попыток, перетаскивает мат ближе и усаживается. — Я слежу за всеми спортивными новостями нашего универа, Хоби‐хён мастер своего дела. Он потрясающий. — Да? Правда? Хоби-хён, это правда? Хосок не успевает ответить, отражая улыбку на лице, когда слышит громкий голос, напоминающий лязг и вздрагивает, останавливаясь. — Его зовут Хосок, — отвечает Юнги, кажется, не радуясь вообще находиться здесь. Все делают вид, что пропускают это мимо ушей, продолжая. — Вчера Юнги-хён перепутал тебя с одной девушкой из группы поддержки, ва, это действительно страшно! — восклицает Чонгук, выпивая из бутылки больше половины за один раз. — Да? Правда? — Ага. Звучало страшно. Знаешь, все эти милые девушки до жути его боятся, — он улыбается, присаживаясь рядом с Чимином и лежащем Тэхёном, — Хотя Соми просто шикарно выглядит, но ей нравится Юнги-хён. — Это, наверное, здорово, — повторяет будто для себя Хосок, поправляет штаны и хватает мяч с пола, нацеливаясь в корзину. — Играешь в баскетбол? — интересуется Чимин, одновременно поглядывая в телефон на фото с выставки. — Это даже не хобби, просто иногда, — он целится около половины минуты и забрасывает так, что мяч пролетает с шуршащим звуком через сетку кольца, и ловит его. — О, ты должен быть нашим игроком, Хоби-хён. Круто получилось! Юнги устало потягивается, смотря вперёд себя, а потом на подскакивающий мяч, будто завораживаясь этим. — Не-а, я уже говорил, что промах в этом. Вероятнее увидеть меня в группе поддержки, чем здесь. — Ва! Это здорово! Ты танцуешь? — Тэхён смотрит на него с горящими глазами, опираясь на локти, лежа на животе. — В свободное время. Когда-то в старшей школе был в составе тех самых чирлидерш и учил их движения. — Не выступал? — интересуется кто-то с островка матраса, пока глаза Хосока прикованы только к рукам Юнги, что яростно сжимает майку до белых костяшек. — Нет конечно, знаешь, это не допускается, — Хосок снова целится в корзину, промахиваясь на этот раз, — Вот, — как-то тускло говорит Чон. — Это несправедливо. Ты, наверное, чудесно танцуешь, — восклицает Чонгук, краснея щеками от смущения, утыкаясь лбом в мат. На вопрос Тэхёна, тот что-то шепчет неуверенно ему на ухо, пока по залу разносится громкая тишина, ломящая уши. — Чонгук! Ужасный! Ты ужасный! — Тэхён остаётся лежать на спине, когда тот запрыгивает сверху, прикрывая рот ладонями, будто боясь о сохранности самого важного секрета, — Он представил хёна в юбке! Ты ужасный! — через ладони выплёвывает тот, начиная драку. Чимин хихикает в кулак, всё ещё погруженный в телефон, пока остальные валяются. — Что-то я не вижу ваши сверкающие пятки, — говорит громко Юнги, останавливая всех вокруг, — Или тренировка для вас звучит здорово? Тогда начнём! — младшие отнекиваются, вылетая из зала, за ним Хосок и Чимин, Юнги выходит последним, смотря на всё вокруг гипнотизирующим взглядом. Никто не обращает внимание на окна, по которым тяжёлыми каплями бьёт дождь, стекая слезами по стёклам. Чёрт, а намёка на дождь не было. Младшие прощаются, кланяясь, утягивая Чимина за собой под один из зонтов, пока Тэхён держит второй в руках. Им по пути. — Хён, не пойдёшь с нами? У нас лишний зонт, — Ким увлечённо спрашивает, вытягивая положительный ответ. И буквально все уверены, что тот обращается именно к Хосоку, на что Юнги, если бы мог, то фыркнул. — Нам в одну сторону, — говорит Юнги за того, спускаясь по кирпичным ступеням от огромного здания, почти встав под дождь. Хосок кивает, прощаясь, и уходит за тем следом. Тэхён в шоке открывает рот, Чонгук следует за ним, а Чимин.. Чимин возможно догадывается о чём-то, когда Юнги накидывает свою незаменимую куртку на голову Хосока, шагает рядом с ним. — Вот чёрт, надеюсь хён оставит в живых Хоби-хёна, он мне нравится.

***

Мягко наступают на только что капающие капли, превратившиеся в небольшое ручейки, они шли молча, Хосок под курткой из-за чего практически ничего не было видно, идя на ощупь, а Юнги рядом с ним, смотря вперёд и выискивая перед собой хоть что-то похожее на укрытие. Через пару минут Хосок оторвался от своего проложенного слепого маршрута и потянулся влево, притянутый другим. Через пару мгновений над головой звякнул колокольчик, а глаза начал слепить яркий свет. — Подожди меня здесь, — тихо прошептал Юнги, указывая на небольшой стеллаж с журналами будто Хосоку было интересно. Да, ему было очень любопытно посмотреть их все, но он выглядел глупо, правда? В любом случае все так говорили. Окинутый непонятными эмоциями, внутри что-то сжалось, а по коже пробежали мурашки от наступившего ощущения холода и мокрой ткани, собиравшейся неприятными комками на теле. Сглотнув, тот выдохнул, сильнее кутаясь в мокрую куртку, понимая, что ничем по сути не помогает себе. — Держи, — Мин протянул ему горячий кофе. Это было удивительно насколько тот был изобретательным и находил общий язык буквально с любым человеком, но так опасался социальных взаимодействий с другими, — И вот, возьми. Чон кивнул, принимая батончик в руки. Внутри разлилось тепло не только от быстрорастворимого кофе в дешёвом пластиковом стаканчике. Юнги купил что-то ещё, напоследок схватив зонт из корзины, на который ценник был завышен раз так в пять точно. Дождь так и не переставал лить даже на секунду, превращая улицы в нескончаемые океаны. — Идём, Хосок-а. И Хосок пошёл, поклонившись перед этим продавцу, который вероятно даже не обратил внимания. Под небольшим навесом на ступеньках магазина они наблюдали за бушующим дождём, вдыхая затхлый запах осени. — Давай, присядь, — говорит Юнги, разворачивая своё полотенце и укладывая прямо на ступеньки. Хосок возмущённо открывает глаза лишь для того, чтобы его попросили заткнуться и молчать, — Вот. Хосок не знает, правда, что происходит с ним. Это давно прошло, верно? Все эти стадии первой любви. Но почему тогда с ним ощущается всё по-другому и, кажется, что именно он тот, кого хочет Хосок? Пока Чон размышляет, Юнги уже напяливает аккуратно на промокшие ноги свои тренировочные кроссовки. — Юнги, не надо! Потом не отмыть! — Идём, кажется, дождь стихает. Они также идут вместе, но Хосок под зонтом, а Юнги просто рядом.

***

Они идут в тишине, это неловко, отмечает Хосок, крутя в разных руках зонт, чтобы хоть чуточку отвлечься от настигнувших мыслей. Юнги ведёт себя так странно. И что самое ужасное, это наверняка сделал он. Хосок так облажался. Чон не замечает как они подходят к многоквартирному дому, поднимаются на лифте, просыпаясь лишь от тряски, молчат всё также, когда Юнги отпирает дверь своим ключом с нелепым брелочком, который подарил Хосок. Это всё не кажется обычным, это смотрится грустно и будто принужденно. — Хён..— Хосок шепчет, надеясь, что его слышат. Только сейчас замечает как по всей одежде второго скатываются огромные капли воды, а сама ткань размокла и потемнела. — Я наберу тебе ванную, — заключает тот, щёлкая кнопкой на электрическом чайнике, — И не ходи в мокрой одежде. Что, чёрт возьми, происходит? Он не решается что-то сказать, кивает, кажется, самому себе, уверяя,что всё в порядке и не так уж и плохо. Просто бывают такие дни, когда на тебя сердятся, а ты совсем не знаешь причин, верно? Через час, когда его кожа сморщивается от тёплой воды, а всё тело прогрето настолько, что он чувствует себя блаженно, Хосок выползает, тихонько закрывая за собой дверь. На кухне нет Юнги, просто стоит чашка с ещё горячим чаем. Так нечестно! Нечестно, когда ты ничего не понимаешь! — Юнги. Он спит или просто хорошо притворяется, но на прикроватной тумбе включённый ночник, потому что это Хосок боится темноты и постоянно нервничает из-за этого. Ему просто тяжело сейчас. Он забирается на кровать, поджимая под себя ноги, и тихо проводит пальцами по покрытой одеялом коже. Хосок знает, что тот не спит, он что-то чувствует. — Что я сделал не так? — тихо шепчет он, гранича с маленьким желанием сразу же расплакаться, когда не получает ответа. Но это всегда Юнги, всегда он успокаивает его истерики, — Я что-то забыл или наоборот был слишком навязчивым? — Давай спать, Хосок, завтра рано вставать. Я устал. — Но завтра суббота, хён! — Решил сходить на тренировку с утра. И Чон правда уверен, что точно что-то случилось. Юнги хлебом не корми, дай только лишние пару минут поспать. Он чувствует себя виноватым. — Что происходит? Проходит минута, а может и две, когда Хосок глотает пустоту, слушая тягучую тишину. Вероятно, Юнги и правда уже заснул, это всегда так после тяжёлых тренировок и учёбы. Только сейчас это пугает и убивает. Раньше эта тихая жизнь его успокаивала, теперь он сходит с ума. — Кто я для тебя? В комнате раздаётся полушёпот, но Юнги знает, что его услышат наверняка. Это так тяжело, все эти вопросы очень напрягают и натягивают отношения, что кажется сейчас лопнут с треском. — Ты..ты мой любимый человек, Юнги. Проходит небольшой кусочек молчания, прежде чем Юнги приподнимается, облокотившись об изголовье кровати, покачивая головой. — Ладно. Тогда по-другому, — Хосок не успевает понять, как так быстро оказывается глаза в глаза с парнем, чувствуя сердцебиение за гранью реального и настоящего, — Ты стесняешься меня? Я тебе не подхожу? — Нет! Нет, с чего ты взял? — Хосок вскрикивает так отчаянно и на секунду вздыхает, будто не считая значительной проблемой, но если есть такой вопрос значит он где-то облажался, верно? — Ты самый лучший, кто был когда-то у меня! Моя единственная любовь. Юнги улыбается своей противной и ненастоящей улыбкой, убирая руки со своего лица и отлепляясь от сладких губ, что расцеловывали щёки и нос, попутно смачивая всё на своём пути слезами, смешиваясь. Боясь прикоснуться к губам, будто осторожничая. Он отталкивается лишь для того, чтобы встать с кровати, утягивая подушку за собой в гостиную. — Юнги, давай поговорим. Я правда не понимаю. Постой. — Не сейчас. — Нет, сейчас! Именно сейчас! Я сделал что-то не так, хочу извиниться за это! Хватит убегать от меня! Хосок плачет, скатываясь и прислоняясь спиной к деревянной кровати, которая трещит за ним. Губа дрожит противно, не останавливаясь и не слушаясь абсолютно здравых мыслей, что он выглядит жалко, что он совершенно не тем занят, что он не может вести себя так, как нужно. — Останься со мной. Не уходи. Он шмыгает носом, смотрит перед собой затуманенным взглядом, пока Юнги встаёт около стола, облокачиваясь, сложив руки друг на друга. Хосок не видит ничего, перед глазами плывёт пелена. Чону холодно. Юнги не подходит к нему, не обнимает как обычно, чтобы утешить. Парень, кажется, ждёт каких-то объяснений и только одному ему в голове известно, как хочется притянуть, обнять, успокоить. Его парень слишком нежный и ранимый, но хочется понять. Что происходит? — Что тебя волнует? — Хосок всхлипывает, вздрагивая пару раз, — Почему ты прячешься от меня и скрываешь? Я такой плохой? — Нет. Юнги, пойми, это тяжело, — он привстаёт немного на коленях, смотря вперёд — Объясни мне, давай. Почему ты говоришь что-то о себе, чего не знаю, совсем неизвестным людям. Почему мы оказываемся не парой, когда выходим из квартиры? Почему мы, блять, не можем вести себя как пара? — Мне сложно! Мне очень сложно! И Хосок сжимает свою талию длинными пальцами так сильно, как только может; дёргается сам от себя, но не отпускает, потому что, вероятно, заслужил такого обращения. Юнги никогда на него руку не поднимет, проходили, а вот сам себя ударить, огреть чем-то просто и легко на самом деле. Просто нужно захотеть, а приложиться о что-то всегда можно, даже просить никого не нужно. Ему плохо каждый раз, когда он ведёт себя как избалованный маленький мальчик, он напоминает себе о том, как плохо приходится после расплаты за свои выходки. И он кусает губу сильно-сильно, пока кровь не течёт слишком быстро, но продолжает кусать, пока Юнги не усаживается будто оттягивая непонятное состояние Хосока от его тела. Это всё так просто сделать. Вот он вредит себе, и Юнги обязательно его жалеет, обязательно его любит и больше совсем не злится, гладит мягко по жёстким волосам и шепчет на ухо нежные слова, но когда дрожь унимается, он отползает чуть поодаль. Всего лишь нужно пытаться прибить себя или хоть как-то навредить, чтобы все вокруг тебя любили, но потом всё приходит в норму: всем снова наплевать, особенно когда они знают, что Хосок делает. Потому что в голове отпечаток остался и ему снова плохо, когда слёзы выворачивают наизнанку, наружу спускаясь по коже. — Давай, расскажи мне. Ты про меня всё дерьмо знаешь. У Хосока дуются щеки и краснеют, потому что ему больно. Вот сейчас Юнги его любит и поддерживает, но кто знает, может через минуту этот Юнги уйдёт и позовёт на смену другого, совсем будто зверя, хоть такого Чон никогда и не видел, но знает в общем такую способность людей. — Я не могу! Я не могу! — Да что ты, блять, не можешь, Хосок! Прекрати повторять это «я не могу», я не отрублю тебе руки за это, что бы ты мне не сказал. Хосок знает, что точно нет, руку нет, но обрубить всё, что было между ними – может точно и имеет полное право, потому что Хосок противный, ничтожество. — Обещай мне, Юнги, что ты не бросишь меня! Юнги кивает, потому что что такого Хосок может сделать? Убить человека? На что может быть такая реакция, когда между ними секретов совсем никаких никогда не было вообще? Хосок ползёт к своей дорожной сумке, которая в пыли уже не первый год, открывает замочки дрожащими руками, сглатывая комок нервов внутрь, который снова просится наружу. Он открывает, шуршит и дзинькает собачками, будто выкапывая сокровище, но замолкает, уставившись внутрь. — Обещай, что не будешь думать, какой я противный и странный. Юнги клянётся. У него тёплые руки, скорее горячие, но внутри холодно. Они всегда вместе на протяжении трёх лет. Каждая идея, воплощённая в жизнь, даже не самая адекватная, никогда не была осуждена никем из них, но здесь что-то серьёзнее. Хосок вытаскивает из-под залежавшихся там книг, картонку, под которой ткань. Он вынимает и расправляет обычное зелёное.. платье, а потом и сарафан в нелепый горох, который, вероятно, из моды уже успел выйти. У Хосока глаза как блюдца и совершенно пустые. — Пожалуйста, Ю, только не молчи. И вот он сидит, сложив ногу на ногу, пока в голове слышно как что-то шуршит, будто переворачиваясь. Он пытается вспомнить хоть что-то, но в голове один тусклый непроглядный коридор, который закрывается с каждой секундой всё сильнее и сильнее. — У меня были ещё красивые, — он шепчет слишком сипло и слабо для Хосока, удивляясь самому себе. Поворачивает голову, чтобы смотреть в глаза Юнги полностью, — Туфельки на каблуке. Я копил долго с обедов школьных. Юнги мрачнеет, потом лицо бледнеет и такое противное чувство поглощает его, что, кажется, он навсегда останется похожим на труп. Выдаёт его жизнь только медленное дыхание. — Но мне пришлось их выбросить, потому что мама узнала и отломила каблук, разбив о стену. На стене даже небольшая вмятинка осталась. Хосок сидит, но уверенность тела куда-то утекает, и он застывает, стараясь не шевелиться. Чон смотрит на растворяющуюся тень из-за туч на небе. У него в голове все хорошее моменты, с самого первого и яркого воспоминания, которое всплывает в мыслях: просто мама улыбается; подарки на Новый год и Пасха, а вот и Хосок такой глупый и маленький, который ещё искренне радуется и верит в чудо и чувствует руки матери. Но всё резко пропадает от кашля его парня: и чудес больше не существует, и мама больше его не любит, пасхального кролика и не существовало, а подарки приносят родители, заставляя поверить в выдумку о добром дедушке, на самом деле это делают любящие родители, которые не разочарованы в своих детях. До тех пор существуют чудеса, а после разочарования и глубоких вздохов, после скандала в жизни существует только чемодан с вещами, выброшенный за дверь. Юнги не говорит, просто тянет к себе. Вот и всё. Так делала и мама, только чуть не задушила потом, схватив сильно за ворот футболки, и тянула сильно, пока сын плакал, вцепившись в покрывало на кровати, которое некрасивым пятном разрывалась внутри. Она целовала его после того, как чуть не разбила голову о пол, сильно ударив, но потом, когда в глазах Хосока, кажется, скользило сознание, она перестала любить. Хосоку всегда казалось такой интересной вещь, как легко можно начать любить, а потом просто взять и отнять эту привелегию, правда. Ну и ладно, он это заслужил. — Я понимаю, что попросил, но ты можешь меня ненавидеть. Ты в полном праве это делать или просто выбросить меня за дверь. И Хосоку больно в груди, потому что история с его туфельками отпечатывается на нём, когда он такой вечно положительный просто становится сразу же ненужной вещью из-за одного небольшого дефекта. Просто потому что его разбили, не физически конечно. — Давай, успокойся, детка. Всё хорошо. Хосок рыдает сильнее, потому что не правда. Всё не так хорошо, Юнги просто не понимает всей ситуации, всего, что Хосок желает. Он успокаивается, чувствуя тёплые руки, совсем не как у Юнги, на своих щеках, но пытается очнуться, когда знакомые губы, совсем ледяные, в пролитых слезах, тянутся к нему и просто касаются. Просто приводят в порядок. — Ты всё тот же мой Хосок, верно? — и Хосок не думает о чём-то, возможно, Юнги убеждает сам себя, возможно, Хосока, потому что он и не уверен в этом сам, — Будь ты голый, в простыне или в платье. Просто ты мой. — Моя мама, — Чон всхлипывает, переводя дыхание, когда внутри бурлит, — Мама меня застукала, когда я..я переоделся и закрыла меня в комнате, пока отец не пришёл. Она прямо покромсала ножницами моё платье, разбила мои туфли, — у Хосока перед глазами воспоминания проносятся с необычной скоростью, как не фильм, а медленное слайд-шоу из противных кусков его жизни, которые по иронии родом из одного дня, — А потом выбросили меня с чемоданом и этой сумкой, просто выбросили как котёнка, который надоел. Я никого не трогал, я не какой-то заразный, хён! — он смотрит медленно, потому что его голос уже слишком давно совсем не в порядке, — Я не убил человека, я ничего не сделал плохого, меня не впустили обратно даже на порог, хён! Они сказали, что я ошибка, что я совсем и существовать не должен. У Юнги перехватывает дыхание, которое стабильным стало и вообще существует только из-за Хосока, который такой чудесный и просто самый лучший человек в его жизни. Он окончил школу с отличием, поступил на бюджет в престижный университет, душа компании и вообще прекрасный человек, красящий жизнь своим существованием. Как он может быть ошибкой? Как кто-то может так думать? — Поднимайся, Хосок! Вставай! — он помогает ему подняться, потому что голову клонит туда-сюда, кружась, а потом хватает ключи от квартиры. И вот они уже спускаются по лестнице, потому что чёртов лифт не работает, но это неважно, пока Хосок чувствует каждую минуту, проведённую вместе с Юнги. Они топают по ещё свежим лужам, вымазывая кеды и кроссовки в дождевую воду с частичками грязи на асфальте. Идут недолго, до первого торгового центра, в который Юнги утаскивает Хосока почти без возражений, потому что тот в руках как кукла тряпичная до тех пор, пока они не стоят перед стеклянными дверями какой-то магазина. — Идём, Хосок, — он тянет за собой, но будто впечатанные в пол ноги, сросшиеся со скользким покрытием, не хотят вести его внутрь, — Малыш, ты самый лучший, потому что это ты. Мы просто покажем, всем как хочешь жить ты, а не твоя мать или отец. Кто бы там ни был! Идём. И они идут, неуверенно совсем, но потихоньку проходят вперёд, будто незаметно совсем, невидимки. У Хосока глаза разбегаются от всех этих кроссовок и кожаных туфель, сияют зрачки разными цветами, от того какие камушки посажены на носик туфельки. Усаживается на мягкий пуф, когда Юнги стоит перед ним, опускаясь на корточки, помогая надеть туфлю на небольшом каблуке красивого мятного цвета. У Хосока краснеют щеки, а дыхание учащается сильно, потому что этого ведь точно не может быть. — Юнги.. — Вроде смотрится ничего. Пойду посмотрю ещё что-то, подожди меня. И он не успевает даже что-то ещё сказать, потому что рука крепко вцепляется в ладонь, сжимая сильно, а глаза у Хосока смотрят будто не на красивые туфельки, а на капкан, который цапнул его за ступню. — Хён принесёт ещё пару. — Мне эти нравятся, Юни. Оставим их? У Хосока растрёпанные волосы и заплаканное лицо, дрожащая рука сползает по ноге от ляжки к ступне, неуверенно снимая обувь. — Мы можем это запаковать, а то на улице грязно? — Хён купит тебе хоть двадцать таких пар, если ты будешь счастлив. На пару для каждого времени года. Для дождливых дней и солнечных. Только не вини себя в чём-то. Они сидят напротив друг друга, Юнги всё так же на корточках, цепляя их руки вместе. Возможная пара неприятных глаз от покупателей, которые уходят, от кассира, который пытается давить из себя улыбку, пробегает мимо них.