Some Sunny Day

Разве он может отказать? Конечно может. С бóльшим желанием готов отказать и его желудок, причем в обоих смыслах — Полемиста бессовестно лишали драгоценных минут перемены. И ланча. Парень перекатывался с пятки на носок и в нетерпении постукивал пальцами по лямке рюкзака, уже не зная, как намекнуть преподу, что его даже на том свете не заботили бы проблемы, которые они сейчас обсуждали. "Обсуждали" — громко сказано. Причем сказано тем, кто не знает, что значит "обсуждать". Парень молча слушал, как химик треплется ему о своем сынке и о том, что его неплохо было бы подтянуть в предмете. А, так вот оно что. Все эти "молодцом, справился с последним тестом", "хорошо показал себя на лабораторной" были сказаны лишь для того, чтобы Полемист довел учительского сына до той в-химии-разбирающейся кондиции, чтобы папаша мог и его так похвалить. Парень поджал губы. Было трудно определить, сделал он это от досады или в попытке перекусить хотя бы тонкой кожей с кровью. В любом случае, учитель себя этими догадками не заморачивал. Когда односторонний разговор в третий раз приблизился к завершению, Полемист, видимо наевшись, поспешил согласиться на всё. Помочь сыну, дочери, тёще, да хоть попытаться самостоятельно забеременеть во имя науки. Химик обрадованно улыбнулся и его лоб потрескался морщинами. Причем такими глубокими, как будто в каждой учитель прятал раздаточный материал в виде таблиц Менделеева. Он так быстро протараторил, что сынишка будет ждать его на крыльце школы, как будто это Полемист задерживал его в кабинете. Мужчина выпроводил парня парой хлопков по спине и поспешил закрыть дверь за ними обоими. Мозг запретил желудку радоваться в преддверии похода в столовку — ни один орган полемистского существа не ожидал, что его мнения не спросят. Черт возьми, да даже если бы голод его не мучил, он не отказал в помощи только потому, что уважал этого старого придурка! Он не был мямлей, которого можно было бы сослать на потогонку да еще и навязать, что идет он туда добровольно. Он был готов помочь не из-под палки, а по доброте душевной, а по итогу эту доброту ему так далеко пропихнули, что он и пинцетом не смог бы ее достать! Хорошо. Если с папашей не удалось обговорить условия этих далеко не взаимовыгодных встреч, то с сынком наверняка получится. Тогда они будут встречаться, где захочет Полемист и когда захочет Полемист. И при условии, что он будет в подходящем расположении духа. А про него можно было забыть. Из-за того, что ввиду загадочных обстоятельств (среди которого не было банального облысения) голова их химика была такой лысой, что потерев её можно было заглянуть в будущее, его называли как угодно, но не по имени и фамилии. Мистер Пропер, Вин Дизель, Шалтай-Болтай и довольно очевидное "Хайзенберг". Так вот у всех этих безволосых личностей если и были сыновья, то они точно не учились в этой школе. А вот сын обладателя всех этих отражающих солнце эго — учился. Хотя говорить, что он учился было все равно, что сказать, что Абрахам Линкольн свел счеты с жизнью из-за скучной театральной постановки. Надо было харкнуть в лицо субординации или хотя бы вовремя треснуть себя по лбу — как же не повезло так поздно вспомнить, кем именно был сын химика! Внешне он ничем не отличался от остальных ребят. Но Полемист прекрасно знал, что за существо пытается жить внутри этого тела. Когда Бог раздавал всем конечности, этот парень забрал себе руки и ноги с обещанием, что точно будет ими пользоваться со следующего понедельника. Этот парень был непростительно безмозглым, но никто его так не называл. Это было бы неуважением. Ставить его в один ряд с медузами, от которых есть хоть какая-то польза. Этот парень был абсолютным нулем. Таким нулем, что из-за него появились пончики без дырок. Таким нулем, который стыдно было приписывать к цифрам. Таким нулем, который в двоичной системе счисления одним только своим присутствием взорвал бы любой компьютер. Полемист мог бы продолжать до бесконечности. Но надо было побыстрее начинать и заканчивать с химией. Хотя в случае этого парня начать нужно было с счета на палочках и изучении цветов. Не успели они усесться на траву и достать учебник с тетрадкой, как к ним, а точнее к человекоподобному каркасу, управляющемуся амёбой, подбежала девушка. Она замедлила шаг, когда заметила за спиной парня Полемиста, а последние шаги делала так медленно, как будто они в буквальном смысле были последними. Прежде чем к их взглядам успели примешаться свойственные каждому вызов и волнение, они смотрели друг на друга с искренним непониманием. Как в ситкомовском эпизоде, где герой вынужден быть в двух местах одновременно и по итогу застигается врасплох обеими своими пассиями. Вот только ни один их них к сыну Хайзенберга любви не испытывал. Девушка разделяла все то, о чем пару минут назад думал Полемист. Но об этом им еще предстояло поговорить. Она осторожно опускается на колени рядом с Хайзенбергом-младшим и напоминает, что у них должен состояться урок истории. Тот трет лоб, то ли пытаясь вспомнить, что такое "история", то ли не в силах догадаться, что предпринять. В девушке Полемист узнал Посредницу, а та по учебнику в его руках поняла, что Полемист заделался в репетиторы. Она улыбнулась. Полемист готов был ткнуть пальцами в уголки её губ и потянуть вниз с такой силой, что они коснулись бы коленок — улыбаться тут было нечему. Осень выдалась просто потрясающая. На улице до сих пор было тепло, а листья только-только начинали желтеть. День был солнечный и если бы не этот безмозглый придурок, Полемист бы даже признал, что день по-настоящему хороший. Если у каждого времени года запахи были свои, то осень пахла началом учебного года. Этот запах стоял и сейчас, напоминая Полемисту с Посредницей, что если они не приступят к учебе сейчас, то этот олух протрет себе во лбу дырку. Обходится без приветствий и обсуждения ситуации, Полемист в лоб заявляет, что будет заниматься с ним первым. Посредница возражает. Про себя. В ответ лишь понимающе кивает и даже отсаживается немного в сторону, всем видом демонстрируя, что Полемист может хоть загрызть этого парня на месте, она не вмешается. Парень садится поближе к Дурачку и бросает у их рук тетрадки. Он спрашивает, что именно не понятно парню в теме. Прежде чем ответить, тот вслух перебирает неизученные темы по биологии, астрономии, алгебре и английскому. Полемист вздыхает и любой, чье айкью больше трех, понимает, что это очень тяжелый вздох. Парень поднимает взгляд на Посредницу и та медленно моргает, как кошка. Она была бы рада поделиться своим терпением с Полемистом, но прекрасно понимает, что тот от такого подарка откажется. Девушка отворачивается. Полемист понимает, как долго они сидят над последней задачей, когда ветер проникает не только под легкую куртку, но и под фиолетовый свитшот. Последняя задача — третья по счету и как бы сильно парень не рассчитывал на хоть какие-то крупицы мозгов в голове ученика, ему, видимо, снова придется решать все самостоятельно. Этот тугодум едва может сообразить, что такое килограммы и моли, а маленькая тройка (обозначающая куб) над десяткой, так тревожит сознание своим размером, что он принимает её за полноценную цифру и пишет "103". Полемист за час двадцать как будто бы прошел ускоренные курсы педагогики, возрастной психологии и Вьетнам; так отчаянно он цеплялся за любую возможность привлечь внимание к предмету. И все тщетно. Он не задавался вопросом, как этот парень дотянул до девятого класса, он думал, как тому удалось прожить так долго в принципе. Периодически Аналитик отводил глаза на вязаный пуловер сидящей рядом Посредницы. Его тошнило от цифр и так он позволял глазам немного расслабиться, а мозгу — не перегреться. Он обратил внимание на то, что в начале урока девушка достала наушники, но так до сих пор к ним и не притронулась. Белые провода лежали в траве и походили на двух маленьких змеек. Сама Посредница сидела полубоком и что-то писала в толстенной тетради. Часть мозга, которая отвечает за "это прикольная деталь, которую я никогда не вспомню" замечала, что ИНФП пишет ровно до тех пор, пока Полемист что-то объясняет. Потом она откладывает ручку и краем глаза пытается подцепить, что именно он поправляет в чужой тетради. Сам ЕНТП однако так вымотался биться головой об ничего не понимающую стенку, что не находил сил придавать этим мелочам какого-либо значения. Он продиктовал пацану одну задачу на дом, убрал вещи в рюкзак и поспешил смыться. Посредница разделяла его усталость, к сожалению, слишком сильно. Из вежливости она готова была забрать половину этого груза с плеч Аналитика, но не рассчитала сил и устала в равной степени, что и он. Предстоял её черед рассказывать этому тугодуму о тяготах войны Запада и Юга. В школьных коридорах взгляд Полемиста то и дело цеплялся за Посредницу. Причем не за абы какую, а именно за ту, с которой он встретился вчера. Когда узнаешь новое слово или погружаешься в новую для себя тему, начинаешь подмечать, как часто бываешь ими окружен в повседневной жизни. Неужели с людьми происходит то же самое? Или эта ИНФП начала за ним следить? Она действительно не просто так оказывалась рядом на всех переменах — Посредница намеренно шла туда, куда шел ЕНТП в попытке привлечь его внимание. Она его добивалась, тот часто задерживал на ней взгляд, который с течением времени становился все более недовольным, но ей нужно было, чтобы он подошел. Потому что сама она сделать этого не решалась. Перемена шла за переменой, а ИНФП так и продолжала играть в препятствие, которое коридорная толпа пихала от стенки к стенке. Ей не хотелось задерживать Полемиста после уроков, но из-за собственной неуверенности все к этому и пришло. Она могла бы подойти к кому угодно и показать свои записи, но ей нужно было, чтобы их увидел именно Полемист. Когда затылок оказывается так сильно прожжен взглядом, что голова вот-вот отвалится, Полемист резко оборачивается и, как и ожидалось, замечает за собой все ту же переминающуюся с ноги на ногу ИНФП. Он уже вышел из школы и готов был поклясться, что этот зеленый комок нервов собирался пойти за ним до дома. Он спрашивает, что ей нужно. Раздраженно и невежливо, впрочем винить его в этом нельзя — любого бы до нервного тика довел такой нерешительный сталкер, как Дипломат. Посредница сглатывает слюну, под вспотевшими пальцами кажется начинает расползаться обложка тетради. Будет хуже, если она скажет, что ей ничего не нужно, деваться некуда. Она так же неуверенно, как и вчера, подходит к Полемисту. Последние шаги делает еще медленнее, чем в прошлый раз. Она быстро открывает тетрадь на подготовленной еще семь часов назад странице и молча показывает ЕНТП. Его глаза тонут в перечеркнутых строчках. Темно-синей пасты так много, что Аналитику кажется, что ИНФП показывает ему раскраску, а не вычисления. Вычисления? Он узнает в цифрах те килограммы и моли, которые пытался вдолбить в голову сыну Хайзенберга. Аналитик поднимает одну бровь и недоверчиво косится на Посредницу. Та неуверенно пожимает плечами и говорит, что у нее самой большие проблемы с химией. Она мягко улыбается и смущенно признается, что не могла не воспользоваться шансом разобраться в предмете. Полемист вновь опускает глаза в тетрадь и Посредница не успевает добавить, что ЕНТП был очень хорош в объяснениях. Аналитик принимается за анализ последней, домашней задачи еще до того, как Посредница тихо-тихо спрашивает, не мог бы он проверить, правильный ли ответ получился. Его глаза бегают по строчкам вместе со следом ручки; вниз, вверх, влево-вправо и снова в тот омут темных чернил, говорящих о том, что в какой-то момент у ИНФП поехала крыша. Его забавят ошибки и отчаянные попытки вывести необходимую формулу. Несмотря на то, что Посредница попросила посмотреть только ответ, Полемист изучает её решение полностью. Она это замечает и смущается: прекрасно помнит, что поля переполнены умножением двухзначных чисел в столбик. Аналитик смотрит на эти столбики и усмехается, совсем забывая про то, что такой смешок может стать причиной сердечного приступа у Дипломатов. Ноль. Но не полный. За такой ноль никому не стыдно, ничего из-за него не взрывается, а пончики продолжают продаваться с дырками. В отличие от того придурка в этих исписанных в гуманитарном припадке страницах есть желание к чему-то прийти. Она нолик с половиной. Полемист ценит старание. Ценит то, что она довела дело до заветного знака "равно". Ответ был получен потом, кровью и слезами, а потому торжественно обведен в жирный кружок, настолько жирный, что следы от ручки остались на предыдущей странице. ЕНТП торжественно возвращает тетрадь владелице о сообщает, что ответ неправильный. Огонек надежды в зеленых глазах тут же потухает. Она кивает, говорит, что так и знала, пытается отшутиться. Начинает только извиняться за потраченное зря время, пока Полемист не открывает тетрадь перед её носом, чтобы указать на заключительный расчет. Девять плюс пять. И обведенное в кружке число шестнадцать. Щеки и кончики ушей розовеют не то, что на несколько тонов, а до такой степени, что Полемист становится первым человеком, увидевшим настолько красное лицо. Парень говорит, что все остальные расчеты проведены верно и что люди часто ошибаются в самом конце. Посредница настолько сильно смущена, что не чувствует гордость за себя, впервые решившую задачу по химии самостоятельно. Она что-то нервно мямлит, снова пытается отшутиться, на прощание бросает что-то совсем не похожее на "ты все очень хорошо объяснил вчера, спасибо, пока!" и чуть ли не бегом уходит в противоположном направлении. Полемист ни одного слова не разобрал. Но они и не были ему нужны, чтобы понять, что все вчерашние потуги не прошли даром.