Чувства

Была ли это любовь с первого взгляда? А существует ли, вообще, любовь с первого взгляда? Ген не может утверждать точно, ведь его чувства разрастались со временем, совсем постепенно, всё больше и больше цепляясь острыми корнями за внутреннюю полость тела и стараясь захватить как можно больше места, вытесняя сжавшиеся органы. Может, это была именно она… И даже не с первого взгляда, с первого соприкосновения с тем, что оставил этот безумный учёный после себя в каменном мире. Ген помнит хорошо структуру дерева, на котором были вырезаны цифры и слова, помнит, как удивлённо провёл по ним ороговевшими подушечками пальцев, как на миг лицо его приняло максимально волнительный оттенок. «Да этот Ишигами Сенку — чёртов психопат», — пронеслось тогда в метавшемся из стороны в сторону разуме, дыхание спёрло, а лицо озарила улыбка, заключающая в себе неподдельный интерес. И именно в этот момент всё началось. Ни раньше, ни позже. Ведь, когда Ген появился в деревне Ишигами как разведчик, он уже, бесспорно, был на стороне науки, на стороне этого пугающего, но одновременно тянущего к себе незнакомца, что на протяжении трёх тысяч семисот лет беспрерывно считал и проснулся с определённой целью — возродить человечество. Хотя, нет. Это была не любовь. Это было простейшее влечение к неизведанному, желание разузнать побольше о выдающейся личности. Как можно полюбить человека, не услышав его голоса, не увидев глаз, не узнав поступков и внутренних убеждений? Ген не знает, но сердце в момент приближения к деревне, откуда доносился вкусный аромат, точно-точно билось в необъяснимо бешеном ритме. Казалось, будто из-за одного этого своего громкого сердцебиения, талантливый менталист сразу же раскроется и не сможет отстоять свой имидж перед этим невероятным Сенку. Учёный воображался в голове статным, прямым как спичка, с мощными руками и светлым лицом — весь такой с идеально выверенными движениями, далёкий, совсем недосягаемый со своими безумными идеями, и как только Ген увидел настоящего Сенку, в груди всё перевернулось. Из всего перечисленного у него были только безумные идеи и, может, светлое лицо, хотя менталист не сказал бы, ведь шрамы в виде трещинок слишком портили восприятие, затемняя собой кожу. Ну и что? Что тогда могло на это сказать воодушевлённое сердце? Тем более после, когда Гена ещё и заставили отрабатывать сьеденное такой жестокой пыткой в виде отвратительно продолжительного физического труда! Тогда этот низковатый, своеобразно растрёпанный, с никакущими манерами человек показался шуткой. Нет, Ген, конечно, продолжил воспринимать того всерьёз, ведь сам Цукаса ну очень лестно отзывался о его способностях, но… Не верилось, просто не верилось, что эта научная чупакабра с глупо уложенными волосами — тот самый человек, вызвавший внутри бурление ранее. Менталист очень хорошо знал из своего опыта, что судить по внешности — глупость полнейшая. Ведь даже самый сахарный человек со сладенькой улыбочкой, мелькающий в СМИ как искренне добрый, готовый жертвовать денюжку бедным голодным детонькам, почти всегда оказывается отъявленным уродом, помешанным на славе. Хотя Асагири Гену ли судить людей подобного рода, если он сам погрузился в эту пучину лицемерия с головою, на миг даже схватив звёздную лихорадку? Сенку, Сенку, Сенку. Образ этого человека менялся так быстро в глазах менталиста, что аж слепило. Особенно начало слепить, когда тот изобрёл ту самую чёртову лампочку, загоревшуюся так сильно, что её, наверняка, и сами пришельцы с Луны увидели. От знакомого для современного человека света внутри что-то перемкнуло с такой силой, что первое впечатление от встречи с Ишигами Сенку полностью сошло на нет, растворившись где-то в воздухе и улетев далеко-далеко, откуда больше не вернётся. Теперь, как бы и выразился самый старательный из живущих холопов науки, Ген был на все сто миллиард процентов завербован в не то культистское собрание, не то кружок умелых ручек (невольно умелых, ведь менталист, становясь частью этого действа, явно не мечтал становится станком по производству восьмисот, мать его, марганцевых батареек). И что дальше? Что же было дальше с этим вашим Сенку такого, чтобы привести всё к настоящему? К холодному, одинокому настоящему, где нет места свету. Всё было… Сложно. Ген смотрел, много-много смотрел, впитывая глазами каждое движение, каждый намёк на какие-нибудь чувства, спрятанные внутри этого на вид простого душой человека. Он и слушал, ловя ушными раковинами каждую нотку приятного юношеского голоса, объясняющего что-то из разряда «я это никогда не пойму», слушал, часто заслушиваясь и напрочь теряя и так еле уловимую мысль сказанного. А после того как слушал — говорил, прощупывал почву; сам не зная зачем, пытался копать под простодушного Сенку, прикрывая всё это мимолётной заинтересованностью и сразу переводя тему на что-то более отдалённое. Хотелось понять его лучше, залезть глубоко-глубоко, покопошиться там, куда никому заходить не дано, вытянуть всю информацию за ниточку большого клубочка. И это было максимально странно, ведь у менталиста не было и намёка в мыслях на использование полученных знаний в корыстных целях. До появления Сенку в скромной жизни человека, жаждущего лишь постоянного достатка и уверенности в завтрашнем дне, всё использование своих отработанных навыков всегда сосредоточивалось на одном: Ген выворачивал души людей наизнанку, чтобы позже повернуть напряжённую ситуацию в свою сторону и выйти сухим из воды. Но после… После всё стало каким-то другим? Каким-то более тёплым? Или как ещё это состояние охарактеризовать… Состояние, когда ты излишне доверчиво и инфантильно вверяешь кому-то свою жизнь прямо на блюдечке с золотой каёмочкой и словами: «Делай что хочешь! Я согласен на всё!» — но, как бы это подозрительно и неестественно не звучало бы, Сенку хотелось доверять. В нём были та искренность, то упёртое стремление и та харизма, что захватили даже Асагири Гена, всегда готового перебежать на другую сторону, если ему это будет выгодно. Захотелось следовать за учёным до самого конца, даже тогда, когда карта «болтолог» больше ему не пригодится, ведь в нём было всё то, чего так давно не видел менталист в людях. Восторг, полный восторг! Эйфория чувств по отношению к Сенку! Но потом всё разбилось. Разбилось на много маленьких осколков, вопиюще острых, сверкающих своей прошедшей притягательностью. А почему? Ответ прост. Любовь! Ген упивался каждой возможностью чуть подольше проследить взглядом за чужим невероятным лицом, выполнял любую работу, пусть и жалуясь на неё, и не пропускал ни единого шанса побыть рядом, даже если придётся засидеться до поздней ночи в качестве ассистента «принеси-подай». И каждый раз. Абсолютно каждый, без исключений, в груди разливалось это приятное тепло, голову мучали дикие желания, а губы вечно расплывались в радостной улыбке. Дурак-дурак-дурак. Полнейший дурак, Асагири Ген. Он и сам не заметил, как влюбился по уши. Влюбился так сильно, что придумывать оправдания своим действиям уже было нельзя. В момент осознания сильно затошнило. Всего на один краткий миг стало противно до побледнения. Почему он не заметил раньше? Зачем допустил такую оплошность? И сколько это теперь будет длиться? И, когда Ген вышел посреди ночи, чтобы разобраться с тем, что творилось внутри и придумать решение всех проблем, тогда произошла его роковая ошибка! Если бы он не вышел… Если бы в ту ночь остался под крышей в тепле, а не решился проветрить голову. Тогда бы… Не случилось того, что случилось. Тогда бы он не подбежал к подавленному Сенку, обхватывая того своими мерзко трясущимися руками, не начал бы успокаивать, сдерживаясь, чтобы не взвыть от острой, неприятной боли, не улыбнулся бы улыбкой, ему не свойственной, не увидел бы в этих алых глазах шевеления, не испытал того же в своём чреве, поджав растянутые губы от наступившей паники. Зачем? Зачем он запустил этот процесс? Почему просто не остался в стороне, как обыватель, который в этом не замешан? Зачем стал опорой, если сам сломается в первую же секунду? Больно. Больно. Так больно! Невыносимо больно! Дальше ещё хуже. Судьбоносная встреча на берегу. Наступающие сумерки. Прерванное одиночество. Тупые, такие до мозга костей, тупые слова о чувствах, что мучают менталиста с той самой ночи. Прикосновение к руке, оставляющее ожоги. Нет-нет-нет. Зачем ты это делаешь? Зачем смотришь этим взглядом? Это всё ненастоящее! Дорогой Сенку, ты был обманут. Ты не найдёшь в парнишке-психологе ничего стоящего. В нём нет ничего, кроме глупой любви, что медленно но верно приведёт тебя к страшной смерти. Ген не хотел, он, правда, не хотел, чтобы ты чувствовал что-то подобное. Горько и противно. Надо сбежать. Пытки не закончились. Уже на корабле ты пришёл вновь. Просочился сквозь тьму к железной двери и постучал в неё, словно взведённый. Ген не спал, он долго ворочался на кровати, пока его грудь раздирало в клочья. Так больно. Жарко. И больно. Кожу будто пластами отдирают. За что? Почему? А когда менталист увидел твоё лицо, Ишигами Сенку, ему стало ещё хуже. Так невыносимо плохо, как не было никогда! Почему ты снова продолжаешь приходить, почему хранишь в своих руках тепло, почему хочешь провести время вместе? Забудь об этом! Ген тебе не ровня, он готов стоять за спиной, но не рядом. Не трать на него время, пожалуйста, просто не обращай внимания. Разве это так сложно? Просто отвернуться и больше не смотреть, не прикасаться к нему. Для тебя раз плюнуть! Так же, да? Ведь так, дорогой Сенку? Если ты будешь отвлекаться от работы — пропадёшь. Ген не хочет, чтобы ты пропадал. Ген не хочет тебя терять, поэтому тс-с-с, иди спать, лучше отдохни вместо этих бессмысленных, ранящих разговоров. Тяжело. Внутри всё горит. Дальше наступила тьма. Кровь; повсюду мерещилась розоватая кровь, быстро приобретающая более тёмные оттенки. А потом твоё лицо. Очередная победа, дорогой Сенку. Ты снова победил всех и каждого силой науки. Молодец. Да. Молодец. Смерть, всё больше кровавых разводов. Ген видел всё, Ген чувствовал этот бесконечных холодный ужас наступившего разложения и впитал его в себя вместе с чужой остывающей кровью. И твоё безразличное лицо в полной темноте. Ты тоже уже давно мёртв, верно, дорогой Сенку? Ведь вытянутая тобой девятка пик означает известие о смерти. И Ген потянулся проверить, он вжался своими губами в чужие, собираясь лишь проверить, но, ощутив желаемое тепло, он уже не смог остановиться. Живой! Живой! Живой! Так приятно, хочется больше. Ещё больше! Лишь бы только этот жар не прекращался, лишь бы он продолжал охватывать трясущееся тело. Руки потянулись вперёд. Забрать так много, как только можно! Украсть, проникнуть пальцами сквозь рёбра, вытащить мышцы! Да что угодно, лишь бы перестать чувствовать этот смертельный холод! Карта предназначалась не Сенку. Бегающие по чужой спине ладони, выхватывающие тепло с потрохами; непосредственная близость. Приятно до покалывания в брюхе. Ген даже специально согласовался с Ксено, чтобы остаться с Сенку наедине. Хочется отвлекать и отвлекать его от работы своими руками, прижаться ещё ближе, издеваться над ним. Любое прикосновение сделает день хоть на чуточку легче. Знал ли ты, дорогой Сенку, что кроваво-красная камелия — символ страстной любви? Нет. Нет. Нет. Нет. Нет. Он сошёл с ума. Он окончательно сошёл с ума! Любовь? Это всё ещё любовь? Его так мучает любовь, да? Это любовь заставляет его быть таким! Это всё чёртова любовь! С самого начала он знал, что надо было запереть её внутри и пережить! А теперь? Что теперь? Теперь холоднее обычного. Всё тело трясётся под каплями дождя, одежда не согревает. Ген считает секунды. Одна. Две. Три… Бесполезно. На что ты надеялся? О чём ты думал? Зачем продолжил? Любовь. Губящая душу любовь. Она заставила. Она превратила тебя в это! Посмотри, кто ты теперь? Жалкая пародия. Пальцы впиваются в нарисованный шрам, пытаясь его растереть. Больше нет того, что могло бы связывать тебя с Ишигами Сенку. Все связи разорваны, и так будет лучше. Больно. Больно. Так больно. «Я хочу его увидеть. Хотя бы один последний раз», — из покрасневших глаз текут слёзы, ногти цепляют кожу на голове, раня её до отвратительного шипения, — «Нет. Перестань. Прекрати. Просто… Смирись уже», — верно. Стоит смириться. Стоит принять и забыть навсегда. Стоит начать новую жизнь без Ишигами Сенку! Больно. Больно. Больно. Боль колет, не переставая. Это любовь виновата. Это любовь сделала его психопатом. Это всё… Она.? Лёгкие схватила судорога. В глазах всё расплывалось. Кто это? Почему? Тепло. Знакомое тепло, разливающееся по сосудам от прикосновений рук. Горячая грудь защищает тяжёлую голову от дождя, не давая ей повиснуть на тонкой шее. Тук. Тук. Тук. «Я люблю тебя, Асагири Ген. Теперь… На все сто миллиард процентов». Любит? Он.? Любит? Сенку! Сенку, ты врёшь! Ты так глупо врёшь, что это ложь обличит даже детсадовец, если задумается! Хочется оттолкнуть его, хочется вновь убежать, но что-то внутри с огромной силой удерживает тело на месте, не давая и пальцем шелохнуть. Это что-то не тёплое, не жарящее. Оно мягкое, шелковистое. Кажется, что-то подобное Ген чувствовал тогда, когда бежал сквозь лес к Цукасе весь израненный, чтобы с самой нахальной мордой объявить, что Ишигами Сенку мёртв. Он сделал это, чтобы отмотать время стычки. Он сделал это, потому что был уверен в Сенку. Он бежал туда, несмотря на боль, потому что уже был влюблён в душу учёного. Всё под кожей вновь зашевелилось, заставляя выпустить приглушённый выдох. Из глаз всё ещё льются слёзы, но внутри так хорошо. Внутри так приятно, как никогда не было бы приятно от любого заглушающего внутреннюю боль прикосновения к Сенку. Так хорошо, что уголки губ самопроизвольно поднимаются в улыбку. Что это за чувство? Почему так не хочется его обрывать? Почему не хочется убежать? Почему… На душе внезапно стало так светло? — Я.., — сорвалось нечётко с сухих уст, — Я тоже… Люблю, — и руки сжали ткань лабораторного халата, насквозь вымокшего под дождём. Впервые за долгие годы Асагири Ген был искренен.