Кошка, чашка...

Уронила кошка на пол Чашку белую, фарфор... Уронила и разбила, Кошку выгнали во двор. Положили чашку на бок, Чашка бредит, кошка спит... Потому что у фарфора Битый бок во сне болит. Кошка спит и кошка видит, Как из чашки пьют компот. Только вот, из чашки льется, Все за ворот, а не в рот. И сказала кошка чашке: — Ты прости меня, душа, Я свершила столь неверный И не осторожный шаг... «Наутилус Помпилиус»

Я влюбилась в неё с первого взгляда. Изящная широкая чашка стояла в витрине, привлекая внимание своей формой «тюльпан» и небесно-голубым узором-сеткой по ярко-белому фону с золотым ободком у края. Надпись на ценнике «Императорский фарфоровый завод» и заоблачная стоимость подтверждали аристократическое происхождение красавицы. Раньше подобные вещи казались мне слишком вычурными, ненастоящими, но эта красота невольно притягивала внимание. Я не могла позволить себе пить чай из посуды, которая стоит половину моей зарплаты. Это было бы из разряда «с ума сошла, выкинуть столько денег на обычную чашку», «зажралась». Все мои кружки для чая были цилиндрической формы, устойчивые, с широкой ручкой. В таких очень удобно по-быстрому заваривать чай в пакетиках. Чай в пакетиках, как квинтэссенция всей той жизнь, что я жила. Жизнь, ненастоящая, завернутся в красивый пакетик, удобная, но пустая. Если сорвать этот пакетик и посмотреть, что внутри, — там нет ничего, одна пыль, пыль с ароматом воспоминаний о жизни. С сожалением о жизни. Как на похоронах, когда внезапно осознаёшь утрату, но ничего уже не вернуть. Я ненавидела чай в пакетиках, но пила его всегда. Моя жизнь, слишком быстрая, чтобы быть красивой, слишком обыденная, чтобы радовать по-настоящему. Выпил — и пошёл дальше, не придавая ничему особого значения. В Дашу я тоже влюбилась с первого взгляда. Сначала мы комментировали один снарри-фанфик и поругались, буквально плюнули друг другу в жизненный опыт, который по-разному пересекся с историей неземной любви неубиваемого Северуса и вечно юного Гарри. Авторка примирительно написала «всем добра» и пошла со следующими главами дальше, а мы остались, потому что каждой нестерпимо хотелось убедить другую в своей правоте. Мы остались и начали переписываться обо всём, на любую тему у нас находилось о чем поспорить. Возможно, в начале меня зацепило в ней именно это непримиримое желание непременно доказать что-то остальным. А потом наше общение плавно перетекло в соцсеть. И я наконец-то увидела её фото. Тонкий нос с горбинкой, узкие губы, высокий лоб — породистое одухотворённое лицо. Коренная москвичка. Стройные ряды предков начиная со времён Ивана Грозного. Изящные запястья, длинные пальцы. Бабушкина квартира по наследству, дача под Москвой. Музыкальная школа, университет. Такие не стремятся «пробиться», а всю жизнь работают где-нибудь в архиве, перебирая пожелтевшие бумаги аристократическими пальцами. Тогда я не разглядела её глаза, потому что на фотографиях Даша всё время их прикрывала. А глаза у неё были чудесные — зеленовато-голубые, вытянутые к вискам, настоящие кошачьи глаза. Злые, как у породистой сиамской кошки. Но тогда я этого не заметила. Не знаю, зачем я показала ей фотографию той самой чашки, которая давно уже исчезла из магазина — наверно, купили всё-таки. Императорская чашка и необыкновенная девушка с простым именем Дарья прочно ассоциировались в моей голове. Наше общение перешло на новый уровень, когда под Новый Год Даша прислала мне посылку с подарками. В коробке лежали фигурки Гарри Поттера и Драко Малфоя с короткой записочкой «Снейпа не нашла». А ещё там было что-то, завёрнутое в десять слоёв бумаги, как капуста. Разворачивая слой за слоем, я даже не представляла, что увижу внутри. Та самая чашка! Нет, надеюсь, не та самая, это был бы слишком дорогой подарок, но очень похожая. Я сфотографировалась с подарками и отправила Даше фотку со своим сияющим лицом. «Не разбилась, хорошо,» — написала она. Я запланировала поездку на майские праздники в Москву, и мы договорились встретиться в торговом центре. Ради этого Даша не поехала на дачу. В первые мгновения встречи нас обеих охватила неловкость. Ужин в стилизованном под русскую избу кафе немного разрядил обстановку. Вживую она оказалась ещё красивее, чем на фото. Фотографии не способны передать изящество фигуры, балетную отточенность движений, длинную шею, которую она всегда держала очень ровно, словно на голове стоял кувшин с водой. Мы разговаривали и не могли остановиться. После кафе пошли бродить по Москве. Сколько километров мы тогда прошли рядом, время от времени останавливались, касаясь друг друга плечами, руками... Уже затемно Даша сказала, что ей пора, чтобы успеть на последний поезд метро. — Мы встретимся завтра? — с надеждой спросила я. — Извини, мне надо ехать на дачу, обещала родителям. Оглушенная, я стояла, глядя вслед её покачивающимся бёдрам под тонким платьем, и думала, как быть дальше. Остальные дни короткого отпуска я провела, бродя в одиночестве. А возвращаясь в гостиницу, падала на кровать и лежала полночи без сна. Мыслей не было. Вернувшись в свой маленький тихий городок, я вновь написала Даше. Она не ответила. Жизнь продолжалась дальше, бессмысленная, как и до нашего знакомства. Я не знала, что делать с пустотой, которая окружала меня в моем казалось бы ровном и спокойном существовании. Фарфоровая чашка с голубым узором стояла на кухне, я не пила из неё чай, боясь разбить. Мне всё время казалось, что она не на месте, я постоянно её переставляла. В конце концов я решила, что её вообще не должно быть здесь, она мне не нравится. Но где её место, я не знаю. Куда мне ее поставить? А вдруг на новой полке она также будет меня раздражать? У каждой вещи должно быть своё место. Неужели я должна потратить своё время, свои силы на поиск места для каждой вещи в моей жизни? Могу ли я быть счастлива, пока эта чашка стоит не на месте? Что-то мне подсказывает, что нет. Или я должна переместить себя таким образом, чтобы быть на своём месте относительно этой чашки, тогда и все вокруг меня перестанет быть раздражающим? Если я выброшу эту чайную чашку, то постепенно забуду про нее, но все равно буду знать, что она есть, что она лежит на свалке в куче таких же ненужных вещей, и там она тоже не на своём месте. Где же ее место? Я думаю, она хотела бы прожить свою жизнь в руках человека, которому она будет нужна, который будет заботиться о ней, а она будет делать его жизнь лучше. Он будет пить из нее чай, мыть и ставить на полку, а если однажды она вдруг нечаянно упадёт и разобьётся — что ж, она хорошо послужила, она была полезна. Человек ощутит сожаление, сметёт осколки и выбросит — в конце концов она перестанет быть чайной чашкой. И это правильно.