Лики Святых

      У Миши было много причин для того, чтобы разочароваться в человечестве. Убитые родители, годы лицезрения издевательств над людьми собственным братом, убийство этого самого брата. Казалось, мир катился куда-то вниз с такой немыслимой скоростью, что поймать его в этом грехопадении было уже невозможно. Не то чтобы кто-то вообще собирался ловить.       Но Миша старался не видеть этого. Он прятался в выдуманных мирах. Книжных, насколько позволяла скудная библиотека, составленная из книг, найденных на развалинах цивилизации, но чаще в духовных. Он никогда не считал себя набожным человеком, раньше, в силу возраста, даже слушать ничего о церкви не желал, но только после конца осознал, почему люди в трудную минуту так отчаянно цеплялись за религию — им нужна была надежда. А ничто не даёт надежды больше, чем вера в то, что наверху есть кто-то, кто всё видит и всё запоминает. В лице религии всё приобретало смысл: живёшь плохо, но праведно — умрёшь и будешь счастлив в раю, а все те, кто причинили тебе боль, поплатятся за это ценой своей бессмертной души.       Миша не мог сказать, что он безусловно верил в это даже после конца, но засыпать он мог только в стенах церквей. Почему-то только под пристальным взором десятков святых он чувствовал себя защищённым, пусть и понимал, что смысла в этом никакого не было. Хрупкое душевное равновесие держалось на запахе ладана и жжёного воска, и он не думал о том, как долго сможет так продержаться.       А потом убили Петра.       Убил. Тот же самый человек, что был причастен к смерти его родителей. Тот же, кто пытал его, а потом использовал в качестве рычага давления на брата. Его последнего кровного родственника убил Антон Шастун.       Миша мог поразительно точно вспомнить, как держал жизнь этого мудака в своих руках. Как быстро билось сердце в чужой груди, как царапалась грязная кожа шеи о лезвие ножа. Как ярость и жажда мести затопила всё нутро, и только низкий грубый голос смог привести в чувство. А потом стало страшно и мучительно больно, и пришлось бежать. Бежать так далеко, чтобы никто не смог его достать: ни обезглавленные Падальщики, ни люди из Оазиса, ни сам Шастун.       Чуть позже Миша, волей судьбы, осел в каком-то полуразрушенном домике, дорогу к которому не смог бы вспомнить и под дулом пистолета. Задыхаясь в пыли от быстрого бега, он забылся в бреду, вспоминая все известные ему молитвы и пытаясь не сорвать голос от сдерживаемых рыданий.       Теперь он был один. Теперь некому было за ним ухаживать, некому помогать добыть еду, воду, одежду. Не с кем было поговорить. Миша не считал себя сильно социальным — мог сидеть в изоляции месяцами, но остаться в полном одиночестве оказалось оглушающе и шокирующе. Знать, что никто больше не станет его искать, просто осознавать, что старший брат больше никогда его не отчитает — невыносимо больно.       Горе коптилось в затылке тяжёлым дымом, напоминая каждую секунду об этом. Шепча на ухо змеиным искусительным голосом, что брата больше нет. Его нет. Он умер. Его убили. Убил. Антон Шастун.       И теперь Миша не знал, как можно закрывать на это глаза.

***

      В первые дни было сложно. Оказалось, вопрос еды и воды был не таким острым, как вопрос одежды. Ночами было холодно, днём дул ледяной ветер, а при ходьбе дырявые ботинки доставляли больше дискомфорта, чем пользы.       В конце концов, удачно наткнувшись на бывший лагерь иммунных, Миша достал и еду, и воду, и одежду. Никто бы с ним не стал просто так делиться, удача была в том, что лагерь перебили. Вокруг разрушенных зданий всплесками цвета на бледной обмёрзшей земле была разлита кровь, а убитые лежали, так никем и не тронутые, всеми забытые. Мороз сохранил их безмолвные истерзанные тела целыми, и только чёрные пятна некроза на коже говорили о том, что лежали так они уже давно.       Миша бродил между ними, собирая пожитки и остатки непортящейся пищи, и изо всех сил старался не заглядывать в лица, потому что знал, что душа обязательно откликнется и попросит им помочь. Хотя бы упокоить. У него не было сил на жалость. Не было сил на глупые вопросы о том, что же с ними произошло и за что с ними так обошлись. Он не мог себе позволить проявить стойкость духа и похоронить хоть кого-то, пока знал, что тело его брата так и лежало в той заросшей, облезлой беседке детского сада.       Он ушёл из этого лагеря так быстро, как смог, успев наполнить карманы какими-то зерновыми комочками и забить чужой рюкзак чужими же вещами. Воду забрать не решился: в конце концов, кто знает, что с ней стало после такого ужаса.       Идти одному было страшно только первый день, когда голоса в голове не прекращали галдеть и напоминать о собственной трусости. Потом стало легче — усталость и голод вытеснили всякое сожаление. Мише стало плевать на совесть, плевать на месть, плевать на своего брата. Вечерами он мёрз посреди заросшего борщевиком поля, не способный пройти больше и пару шагов, и, мучаясь от болезненной бессонницы, ощущал себя почти прощённым.       У него не было так много одежды, чтобы в неё закутаться и согреться. Не было палатки, одеяла, куртки. Что важнее, у него не было даже желания что-либо из этого искать. Он лежал на колючей усохшей траве, благоговейно уставившись на завораживающе прекрасное звёздное небо. Только в этот момент, ощущая собственную ничтожность на фоне бесконечного вселенского горизонта, он мог себя простить. Мог поверить в то, что, не убив Шастуна, проявил не слабость, а милосердие. Мог обмануться, решить, что не струсил, а прервал бесконечную цепь бессмысленной мести.       Хотя Петя бы всё равно обозвал его трусом. Может, даже ударил бы. Обругал. Миша был готов стерпеть любые издёвки брата, лишь бы он волшебным образом оказался рядом. Живой.       Каждую ночь Миша неизменно проваливался в жалкое подобие сна со слезами на глазах, несчастно скуля в сжатые замёрзшие пальцы.

***

      У Миши не было ни часов, ни календаря, поэтому он не знал, как долго бродил в одиночестве. Карты, кстати, тоже не было, поэтому направление своего движения он тоже не знал.       Холод, голод и сожаление стали единственными спутниками Миши в его долгом пути. Они тяготили, тянули вниз, заставляя двигаться медленнее, умирать от тоски и самоубийственной ненависти к себе, поэтому, когда он наткнулся на маленькую заброшенную церквушку, это стало настоящим чудом. Стены тут были дырявые, облезлые, крыша обвисла и грозилась в любой момент обрушиться, но для него это не имело значения. Не так важно, что внутри было гораздо холоднее, чем снаружи, важно было то, что здесь был иконостас. Алтарь за ним стал настоящим укрытием не столько от непогоды, сколько от душевных страданий.       Миша впервые за пару месяцев смог нормально заснуть. Поспать и выспаться. Он даже и не заметил, что проспал пару суток, а на утро, осознав себя полным сил, принялся обустраивать новое временное место жительства. Натаскал к алтарю кучу деревяшек, сложив кострище на быструю руку, добыл в разрушенной деревушке рядом несколько старых, съеденных молью шубок, натопил воду из выпавшего снега. Стало тепло, пусть и всё ещё голодно.       Вечером, разглядывая освещённые оранжевым светом огня лики святых, Миша с усталой улыбкой на губах подумал, что наконец смог сбежать от смерти. Спасся, найдя своё место.       Но на следующее утро он проснулся от собственного надрывного кашля.       С каждым последующим днём становилось только хуже. Каждое утро Миша просыпался мокрым от пота, целый день выкашливал свои лёгкие, не имея возможности даже подняться с места, а к вечеру засыпал в бреду лихорадки. Не спасали ни костёр, ни горячие чаи из чабреца, найденного в подвале, ни травяные примочки на грудь. Кашель становился только невыносимее, рёбра болели только сильнее, а силы кончались всё быстрее. Остатками сознания, последними связными мыслями Миша понимал, что у него была пневмония. А ещё он понимал, что, когда заготовки дров закончатся, он замёрзнет во сне и больше никогда не проснётся.       Возможно, он ожидал этого, засыпая в один из вечеров с молитвой на губах. Он не помнит, чего просил, помнит только, как быстро и насколько глубоко провалился в темноту, решив, что снова увидеть белый свет ему уже не суждено.       Но у судьбы определённо были другие планы.       Костёр горел так ярко и сильно, как Миша никогда не смог бы развести. На плечах покоилось несколько слоёв тёплых шубок и одеял. И внутри было больно, но дышать стало легче.       Миша тяжело разлепил глаза, торопливо облизывая иссохшие от высокой температуры губы. Пот струился по спине вниз, под резинку затянутых верёвкой штанов. В нос ударил сладкий аромат жареного мяса, и желудок болезненно сжался, издавая истошный стон. Человек, притаившийся в тени костра, хмыкнул.       — Доброе утро, Спящая красавица.       Миша вскинулся, щурясь от рези в глазах. Он узнал этот голос. Он узнал эту тень. Ему казалось, что он мог узнать его по одному взгляду. Тёмному, тяжёлому, плотоядному. Словно он видел людей насквозь, готовясь в любой момент наброситься и лишить жизни. Как сделал с его семьёй. С его братом.       — Не дёргайся, малой, всё равно встать не сможешь, — хохотнул Шастун, продолжая поворачивать тушку зайца на костре, — Да и куда тебе бежать? На улице буран, а ты еле живой.       Сделав первый глубокий возмущённый вздох, Миша надрывно закашлялся. В этот раз он не чувствовал, будто разрывает себе лёгкие холодным воздухом, только мышцы груди немного болели от усиленной работы. Сиплым голосом он наконец произнёс:       — Мне всё равно, куда. Лишь бы подальше от тебя.       — Ух ты, сколько злобы. Я польщён, — широко улыбнулся Антон, — А если я с тобой вкусняшкой поделюсь? А? Всё равно убежишь?       — Убегу.       — Грустно, конечно. Я думал, ты умнее, — действительно расстроился он, доставая откуда-то из-за спины кусок чистой картонки и располагая на нём готовую тушку, — Ты можешь, конечно, уйти, но умрёшь быстрее, чем доберёшься до ближайшего укрытия. А я ведь на тебя последние антибиотики истратил, маленький. Не стыдно?       — Зачем?       — Что «зачем»?       Миша нахмурился, с усилием выпрямляясь:       — Зачем ты меня спас?       Антон замер с ножом в руках. Некоторое время задумчиво пялился на клубы пара, исходившие от прожаренного мяса, а затем начал методично разрезать его на мелкие кусочки. Заговорил только в момент, когда протянул своему пациенту на отдельной картонке его порцию:       — Потому что ты не убил меня. Считай это долгом, честью или чем-то ещё, что сможешь выдумать. Я в собственное благородство не верю, но ты почему-то тогда решил, что я ещё достоин жизни. А пока ты живёшь, мне легче оставаться человеком.       Миша с трудом смог понять его путанную речь, но еду неуверенно принял. И поел, и поспал. Почти без лишней тревоги и переживаний, видимо, пока ещё слишком слабый, чтобы сопротивляться и думать. Он надеялся, что на следующее утро проснётся один, и Шастун исчезнет, как туманное видение его больного сознания.       Но тот не исчез. Продолжил ухаживать за ним, поддерживать пламя, готовить еду. Иногда он уходил куда-то на долгие часы, и тогда Миша решался вставать с места и пройтись, но большую часть времени он сидел рядом и болтал о всякой ерунде, перебирая свои карты или затачивая ножи. Мишу это раздражало ровно до тех пор, пока он не понял, что начал прислушиваться к этой болтовне, изредка что-то отвечая, поддерживая диалог. Он ненавидел себя за это, но месяцы одиночества не прошли для него даром. Социальное начало требовало собеседника, даже такого опасного и жестокого, как Антон Шастун.       Вскоре здоровье Миши совсем пришло в норму, и он смог выбраться из вороха одеял на более долгий срок, чем очень раздражал возомнившего себя лекарем Антона. На улице всё ещё бушевала метель, поэтому выйти или тем более сбежать у него всё равно не получилось бы. Да и не хотелось. От нечего делать он начал разгуливать по углам церквушки, медленно перебирая завалы из вещей и камней, не переставая ощущать на своём затылке бдительный взгляд хищных зелёных глаз. Казалось, стоит ему хотя бы попытаться уйти, как тот бросится за ним, схватит, скрутит и вернёт на место возле себя.       Почему-то одна только мысль об этом не столько пугала, сколько будоражила. Миша краснел ушами и натягивал на себя сильнее капюшон чужой куртки, прячась от бдительного взгляда и дурных мыслей.       — Зачем тебе это? — несколько брезгливо скривившись, поинтересовался однажды Шастун. Миша выгнул бровь, но не остановился, продолжая собирать в импровизированный картонный пакет сломанные свечи, — Они же не будут гореть.       — Их можно переплавить. Воск никогда не будет лишним, — возразил парень. Пока Антон продолжал скептично фырчать, разбрасывая в стороны куски штукатурки и расчищая новые бруски дерева, он скрутил пакет в плотный тубус, обвязал бечёвкой и спрятал в свой рюкзак. На мгновение задумавшись, пожевал губу, а затем достал с нижней полки покосившегося прилавка примеченный с самого начала браслет.       Браслет был дешёвенький и безвкусный. Бусины на нём были или из старого отшлифованного дерева, или из крашенного пластика — Миша так и не смог понять, зато ему очень понравилась икона на плоской бусине посередине — Семистрельная. Изображённая на ней Божья Матерь держала в руках семь стрел и, как считалось, прощала людям грехи. Шальная мысль пронеслась в голове, и Миша, не долго думая, выпрямился, перегибаясь через прилавок и протягивая браслет копошащемуся в мусоре Шастуну.       Антон замер, прищуриваясь, разглядывая предмет в его руках. Тоже выпрямился, принимая его и начиная разглядывать со всех сторон. Наконец спросил:       — Это как понимать?       Миша в ответ только плечами пожал, и сам не до конца понимая, зачем это сделал. К его удивлению, Шастун не рассмеялся, браслет не выкинул, да и вообще ничего больше не сказал, продолжая перебирать завалы.       Только значительно позже, во время ужина, парень заметил, что теперь глупый деревянный браслет красовался на запястье рядом с тем металлическим, что когда-то Антон использовал вместо кастета, избивая его.       Смущающая теплота определенно не должна была затопить грудь от этого жеста. Нет, Миша, нет. Это просто температура.

***

      И вот однажды наступил момент, когда Антон начал собираться в путь. Мише бы радоваться, но он всё утро по неясной причине сидел хмурый и недовольный, отказываясь разговаривать или хоть как-то помогать. Он собирался игнорировать своего спасителя так долго, как сможет, а потом, как только он навсегда уйдёт, разрыдаться, снова ощущая себя самым грязным и трусливым человеком на свете.       — Ну и что опять не так? — присаживаясь перед Мишей на корточки и почти нависая над ним, поинтересовался Антон. Парень упрямо отвернулся, подтягивая к себе шкурки шуб, но был вынужден вернуть взгляд на собеседника, когда грубые пальцы схватили его за челюсть и сдавили щёки, заставляя повернуться. В тёмных глазах горел насмешливый жестокий огонь, — Разве ты не ненавидишь меня?       Миша фыркнул, безуспешно пытаясь вывернуться из захвата, а потом злобно лягнул Шастуна по ноге. Тот скривился, наконец отпуская его, и опустился на колено, недовольно потирая лодыжку.       — Классно ты придумал! — решил всё-таки высказаться Миша, пользуясь минутной заминкой. Возможно, он пытался так оттянуть момент расплаты за свою выходку — кто знает, что Шастун мог с ним за пострадавшую ногу сделать, — Сначала спасаешь меня, кормишь, укрываешь от холода, а потом уезжаешь?! Говоришь, что, пока я живу, тебе легче оставаться человеком? Но я же умру сразу же, как ты уедешь!       — И что мне теперь делать, а? — с издевательской улыбкой на губах проговорил Антон, явно забавляясь от происходящего, — Предлагаешь взять тебя с собой?       — Да, — уверенно кивнул Миша, чем, видимо, ввёл его в минутный ступор, — Тебе разве не нужен спутник? Предпочитаешь путешествовать в тишине?       — Предпочитаю путешествовать без балласта, — жёстко отбил Шастун, но, чуть подумав, кивнул сам себе, поднимаясь на ноги и кидая небрежно:       — Ладно. Собирайся. Правда же подохнешь тут, и как я буду тогда на том свете твоему брату в глаза смотреть.       Миша скривился болезненно от упоминания Пети, но его решимости это не убавило. Если компания Шастуна была единственным условием для успешного выживания без надоедливых самоуничижительных мыслей на фоне, то он готов был терпеть всё, что угодно. Он не видел перспектив своего решения, просто знал, что на месте ему оставаться нельзя, а идти одному — невыносимо.       На улице Мишу ждал сюрприз. Фырчащий и недовольный тем, что его не покормили утром.       — Это лошадь? — шокированно прижал к себе свой рюкзак парень.       — Ага, — мурлыкнул Антон, гордо поглаживая животинку по гриве и не прекращая широко улыбаться, — Красавица моя.       — Откуда у тебя лошадь?       — В Оазисе дали.       — Поздравляю. А лошадь откуда?       Антон перевёл на Мишу настолько стальной взгляд, что тому бы впору испугаться, но он уже просто не мог сдержать истерический смех. В конце концов, Шастун не стал обращать на это внимание, только головой покачал неодобрительно.       — Забирайся давай, малой, — махнул в сторону седла, самостоятельно выхватывая из его рук рюкзак и начиная крепить его ремешками к заднику. Миша ещё некоторое время продолжал посмеиваться, но вскоре замер перед лошадью в нерешительности, не понимая, как и за что хвататься. Видимо, его глупые метания не остались без внимания, — Тебя что, подсадить?       Миша не успел что-то ответить. Сильные руки тут же подхватили его под бёдра и с лёгкостью закинули на седло. Не прошло и минуты смущающего ступора, а Шастун уже и сам запрыгнул наверх, устраиваясь позади своего спутника возмутительно близко и тесно. Взялся за вожжи, уверенно прижимаясь горячей грудью к спине всё ещё сконфуженно замершего Миши и произнёс, будто бы намеренно прямо в шею:       — Держись крепче, малой. Я люблю быструю езду.       Миша глухо угукнул, а про себя чертыхнулся, надеясь, что с высоты двухметрового роста Антону не было видно его покрасневших ушей.

***

      В конечном итоге, Мише не пришлось жалеть о своём решении. Шастун куда-то торопился, постоянно сверялся с картой, нервно дёргал ногой и мчал с исключительно редкими остановками, чтобы лошадь хотя бы успевала поесть и отдохнуть.       Миша не жаловался, ему на самом деле всё нравилось. Во время дороги он мог вообще ни о чём не думать и ничего не делать, уже беззастенчиво откинувшись на чужую грудь, время от времени лениво поддерживая диалог. Ему было тепло, удобно и спокойно, а пепел горя и ненависти, казалось, наконец развеялся степным ветром.       Привалы они всегда устраивали в каких-то церквях — то ли Шастун специально это делал, то ли судьба так распорядилась. Тем не менее, Миша не мог не радоваться этому обстоятельству, постепенно пополняя свои запасы свечей и изредка находя ценные вещицы. Антон часто посмеивался над его одержимостью, но безропотно принимал новые браслетики в дар, с нескрываемым эстетическим удовольствием разглядывая их на запястьях.       Миша тоже иногда заглядывался. Некоторые браслеты были из бусин, деревянных или мраморных, некоторые — из тоненьких верёвочек красного или жёлтого цвета, а некоторые и вовсе представляли собой потёртые кожаные полоски с выжженной гравировкой. Они красиво облепляли жилистые руки мародёра, внося что-то живое и человечное в его строгий и жёсткий образ. Неизменно взгляд с рук перемещался на крепкие плечи с буграми сильных мышц, потом торопливо соскакивал на мощный и, как он наверняка знал, горячий торс, облачённый в чёрное, и затем стыдливо поднимался вверх, чтобы поймать ответный пристальный прищур и пугливо переметнуться на иконы.       Если Миша и чувствовал себя виноватым и неправильным, то теперь он снова мог просто закрыть на это глаза, полностью погружаясь в книги и религию. Шастун уходил достаточно часто и надолго, чтобы отбрасывать от себя все неудобные мысли, с головой уходя в выдуманные миры. А когда он возвращался, думать о чём-то не успевалось — с Шастуном жилось, как на минном поле, где каждый шаг мог стать последним, и чем больше Миша проводил с ним время, тем крепче в этом убеждался.       Возможно, это было мнимое чувство, но парень действительно не мог забыть о том, на что был способен этот человек. Просто теперь это было настолько перманентное чувство, что уложить его в голове было легче, продолжая общаться и делать вид, будто ничего не произошло.       Вскоре стало значительно холоднее, о чём Миша не уставал капризно сообщать своему всаднику, но тот только отмахивался, говоря о том, что он всегда может уйти, если ему что-то не нравится. Он обиженно замолкал, не понимая, к чему такие недомолвки, но через несколько дней совершенно забыл об этом.       Они оказались в городе.       После конца от крупных городов мало что осталось. В некоторых из них люди продолжали пытаться жить, как раньше, но их ненадолго хватало. Многоэтажные дома не были приспособлены для жизни без удобств, поэтому вскоре опустели, а после — разрушились. Поросли сорняками дороги, обрушились мосты и поржавели памятники. Теперь даже мародёры редко туда захаживали, потому что все ценные и нужные вещи уже давно были вывезены.       Этот город был другой. Его дома, пусть и были пустыми и облезлыми, но гордо и непоколебимо стояли на месте, демонстрируя случайному страннику старинные барельефы и искусные вензеля флюгеров. Эта архитектура узнавалась с первого взгляда, а, стоило им доскакать до первого канала, как у Миши и вовсе дыхание спёрло:       — Мы в Питере?       — Всегда хотел тут побывать, — пожал плечами Шастун. Так просто и непосредственно, будто они не были за сотни километров от дома. Ну, или того, что от него осталось.       — Дома стоят целые, — рассеянно заметил Миша, всё ещё слегка оглушённый происходящим.       — Они пережили революцию, две войны и ещё чёрт знает что, — давая лошади отмашку к медленному прогулочному шагу, ответил Антон, — Они ещё нас переживут, не сомневайся.       — Почему тогда люди ушли? Город почти целый.       — А ты помнишь, почему раньше, до технологического прогресса, в Питере было тяжело жить? — Миша не ответил, только откинулся на чужое плечо, непонятливо заглядывая в глаза, — Потопы. Люди побоялись оставаться на болоте.       Парень замолк, переваривая эту информацию. Он не мог сказать, сколько ещё они медленно обходили город из одного края в другой — был занят внимательным осмотром зданий, памятников, дворов-колодцев и брошенных машин. На плече было тепло и уютно, ритмичное дыхание, прижатое к спине, убаюкивало, и совсем скоро он заснул.       Проснулся от вкусного аромата жареного мяса и дыма. Разлепил глаза, стаскивая с себя одеяла, и ощутил мощное дежавю, натыкаясь на тёмный плотоядный прищур.       Костёр едва-едва освещал пространство вокруг, а до потолка и вовсе свет не доставал. Вокруг высились громады колонн, украшенных позолоченными вензелями у основания, а на стенах красовались нетронутые иконы. Миша знал, что ценность некоторых предметов сильно переосмыслилась после конца, но ему до сих пор с трудом верилось в то, что эти величайшие достижения человеческой культуры так и остались никем не порченными и не украденными.       — Это Казанский кафедральный собор? — наконец выдавил из себя Миша, снова зябко кутаясь в одеяло. Взгляд всё ещё цеплялся за глубокие, полные сожаления и скорби взгляды святых.       — Десять очков Гриффиндору, — тут же откликнулся Шастун, отрываясь от готовки только для того, чтобы ехидно ему улыбнуться, — Говорю же, ты помешан на этой теме.       — Я не помешан, — закатил глаза Миша, — И я из Рейвенкло.       — Как скажешь.       Ужин прошёл как обычно, не считая того, что Миша был излишне задумчив. Он до сих пор не мог в полной мере осознать себя в этом месте. Оказаться в Питере, ночевать в Казанском кафедральном соборе после всего произошедшего всегда казалось чем-то нереальным. Чем сильнее он убеждал себя в том, что всё это было на самом деле, тем сильнее голоса в голове напоминали о том, что здесь он был вместе с убийцей его семьи.       И тогда внутри поднималось что-то странное и противоречивое. Действительно он их убил? Почему он не тронул самого Мишу? Почему он продолжал из раза в раз его спасать?       А Петя. Миша ведь и сам прекрасно понимал, что он уже давно сошёл с ума, потеряв всякую человечность. Он не понимал, что творил; или понимал, но от этого становился ещё более безумным в глазах брата. Его безудержная жажда мести не видела границ, и он всё равно бы умер на пути своей ярости и ненависти. Или бы убил Мишу раньше.       Конечно, он не мог быть благодарным Шастуну за всё это. Но, кажется, совесть больше не была против его дружбы с ним. И вина больше не давила на затылок, заставляя опускать голову вниз.       — Чего-то ты больно грустный, — задумчиво произнёс Антон, вырывая Мишу из глубин собственных сомнений. Обратив на себя внимание, широко улыбнулся, игриво подмигивая, и достал из рюкзака пластиковую бутылку с чем-то красным внутри, — Пока ты спал, я тут смотался в подвалы Исаакиевского и нашёл вот это.       — Что это? — недоверчиво оглядел парень врученный ему стакан.       — Маленький, ты что, вино в первый раз нюхаешь?       — Это вообще безопасно?       Шастун в ответ скептично хмыкнул, залпом осушая собственный стакан. Миша не был подвержен стадному чувству, но Антон смотрел на него так провокационно, что просто не хотелось его разочаровывать.       Так же красиво выпить не получилось — Миша закашлялся и скрутился в рогалик, в какой-то момент действительно решив, что через секунду-другую выплюнет свой желудок. Шастун на фоне разрывался мерзенькими смешками, и ведь даже ударить его за это было нельзя. Пусть Миша и думал, что полностью очистил свою совесть по поводу общения с ним и успокоил внутреннюю тревогу, рисковать лишний раз не хотелось.       Сначала ничего особенного не происходило, и Миша решил было, что алкоголь на него не действует, но, стоило ему хотя бы попытаться встать, как пространство вокруг закрутилось неистовой каруселью, и в висках застучала кровь. Его качнуло, сильно мотнуло в сторону, и он, не пройдя и пары шагов, упал на Антона, неловко цепляясь пальцами за горячую шею и крепкое плечо.       Взгляд поплыл, центрируясь на чужом расширенном зрачке, дыхание сбилось на какой-то быстрый, неровный темп, а ноги стали ватным, безвольным. В голове всё затихло, упало томительным напряжением вниз.       Миша опустился, окончательно расплываясь по мощному, жилистому телу под собой и наклоняясь над ним, всё ниже и ниже. Его дыхание уже коснулось чужой щеки, а губы почти коснулись губ, когда сильные пальцы обхватили крепко за челюсть, отстраняя от себя, и насмешливый голос низко произнёс:       — Маленький, и не стыдно тебе к взрослым дяденькам приставать?       — Я не маленький, мне 24, — нахмурился Миша, отчаянно краснея, — И я не пристаю.       — Правда? — не переставал смеяться тот. Шастун надменно оглядел розовые щёки мальчишки, поворачивая его голову то в одну сторону, то в другую, а потом зашептал почти в самое ухо:       — Может, тогда слезешь с моих коленей? — Миша упрямо покачал головой. Ему было слишком тепло и хорошо, чтобы уходить, и он действительно не понимал, почему должен слезать, — Нет? А ты готов ответить за это? Не пожалеешь о своём решении?       Миша не хотел отвечать. Он хотел, чтобы туман в голове стал гуще, чтобы жар внутри стал сильнее и чтобы кожа не зудела от нехватки касаний. Он не стал отвечать. Просто не мог придумать что-то внятное и убедительное. Поэтому, не имея возможности хоть как-то приблизиться к желанным губам, мстительно облизал удерживающие его пальцы.       — Какой смелый мальчик, — довольно мурлыкнул Шастун, тут же припадая к нему в откровенном, мокром поцелуе.       Его руки обвили крепко, сильно, плотно, раздевая в считанные минуты и овладевая, полностью и без остатка. Миша чувствовал его жар повсюду, он окутывал, топил в глубине желания, так, что дышать было невозможно. Да и не хотелось дышать, пока он не разрешит. Пока самостоятельно не вдохнёт в него живительный кислород, шепча губы в губы похвалу.       — Какой хороший мальчик. Сладкий, ласковый мальчик, — будто в бреду скандировал Шастун, — Представить не можешь, как давно я этого хотел. Ещё в тот день, когда ты лежал передо мной, избитый и совсем безвольный, я решил, что трахну тебя. Клянусь, маленький, если бы ты тогда не сдался, я бы взял тебя силой.       Миша потерялся. Забылся, совершенно не понимая, что, где и как происходит. Он умирал от дикого удовольствия, что растекалось по чересчур чувствительному телу тем красным вином. Где-то далеко, на отдалении сознания, он ещё ощущал и тянущую боль, и неожиданно острое удовольствие, но теперь вряд ли смог бы вспомнить, что и как с ним делали.       Поймать себя в реальности ему удалось только спустя некоторое время, в момент, когда он осознал, что щекой был прижат к холодной плитке пола, грудью обтираясь о грубые одежды под собой, а его бёдра были позорно вздёрнуты вверх, стискиваемые в крепкой хватке сильных ладоней. Кожа горела от множественных укусов и царапин, воздуха отчаянно не хватало.       Шастун вбивался в него настойчиво и монотонно, размашисто, с уверенностью и силой отбойного молотка. Миша несчастно скулил, ощущая, как узел внутри затягивался сильнее, причиняя почти невыносимое болезненное удовольствие. Его голос отзывался звонким эхом по помещению, и Антон, словно вспомнив о существовании парня под собой, скалился в этот же момент, наваливаясь на него всем весом и ускоряясь до предела.       Надолго их не хватило.       Миша жалобно простонал, прося мужчину слезть с себя, но тот даже не думал о милосердии. Он, так и не выходя из жаркого, сжимающегося нутра, повернулся на бок, расслабленно выдыхая в истерзанный загривок. Крепко обнимая парня, он медленно размазал его собственную сперму по подрагивающему животу.       — Гадость, — дёрнул плечом тот. Шастун в отместку надавил на бледный живот чуть сильнее, заставляя острее почувствовать ещё твёрдый член внутри. Миша выгнулся всем телом. Как смог, — Садист, блядь.       — Нееееет, — протянул довольно тот, — Блядь тут ты. Спишь с убийцей своего брата. Понравилось хоть грехопадение?       Миша сморгнул мимолётный стыд, а затем привычным движением откинулся на плечо позади, ослабляя струну внутри себя. Проговорил так ровно и хладнокровно, что у Антона даже дыхание спёрло от восхищения:       — Мой брат был псом. Мощным, сильным, благородным. Но потом его поглотила ярость, как поглощает собак бешенство, — кинул на любовника бледный, холодный взгляд, теперь специально перемещаясь на члене, возбуждая глухое рычание в мощной груди, — А бешеных собак нужно отстреливать. Правда же?       — Правда, — сипло выдавил Шастун, в задумчивости снимая с себя один из браслетов и вкладывая его в ладонь парня, — И когда-нибудь ты сделаешь то же со мной.       Миша долго молчал. Деревянные бусины в его руке уже давно нагрелись, когда он поймал знающий взгляд Богоматери и кивнул, натягивая браслет на руку. Семистрельная на запястье смотрелась правильно, так, будто для этого и была создана.       Пока Антон покрывал его хрупкие плечи кусачими поцелуями, желая заклеймить Мишу как можно сильнее, он лежал, отстранённо пересчитывая стрелы, перечисляя грехи.       Возможно, Миша больше не верил в человечество, не верил в чудесное спасение и величайшую справедливость. Но и закрывать на это глаза он больше не собирался.