Помешательство.

Ставрогину никогда никто не нравился. Он не понимал всего этого. Почему людям так важно чьë то признание? Почему люди так тянутся к другим людям, не замечая их недостатков? Ему это было противно, он считал что в этом не было смысла. Николай не понимал законов любви, пока не полюбил сам. Казалось бы, как можно было полюбить такого человека как Верховенский? В такого навязчивого, не понятного, странного. В такого красивого, каком то смысле умного, через чур хитрого. Но Николай всё же смог: с замиранием сердца ждал его у себя в комнате; был рад его смеху; любил его глаза и прекрасные, словно колосы пшеницы волосы. Полюбил его всего.Был помешан на нëм. *** На дворе был август. Воздух был тёплый, солнце светило ярко, а небо было чистое. В комнате было открыто окно, но всё ещё было душно. Темноволосый парень склонился над своим рабочем столом. В руках была лупа, а перед глазами бабочка. Казалось бы этот момент ничем не испортить. Только улучшить. И один человек сделал это своим приходом. Николай услышал этот голос за своей дверью, но даже ухом не повёл. Голос становился все громче и громче — после молчание, стук в дверь. —Да-да, входите.— проговорил Ставрогин не отвлекаясь от занятия. Дверь распахнулась и в проёме появился человек не слишком высокого роста.Парень в своëм полюбившимся клечатом костюме прошел в комнату и сел с другой стороны стола. —День добрый, Николай Всеволодович! —с широкой улыбкой проговорил Верховенский. —Добрый. Зачем же вы ко мне пожаловали? — он поднял взгляд на уже сидевшего перед ним Петра. —Знаете, проходил мимо. решил вот зайти, проведать вас. Варвара Петровна была не против.— Он посмотрел на Ставрогина и опустил взгляд на стол — А вы все никак от бабочек не отвяжитесь? —Парой бабочки мог быть интереснее людей.— Николай взял в руки лупу, приблизил ее к крылу бабочки. — А что же вы, Пëтр Степанович, просто проведать меня и пришли? — он усмехнулся. —А почему же я не могу просто взять и прийти к вам? — Верховенский отвернулся от собеседника и начал рассматривать уже привычную комнату. Не застеленная кровать, перед изголовьем тумба, а над кроватью картина. Растение, подле окна, да и само окно. —Что, правда пришли просто так? — Ставрогин поднял взгляд на Петра, а тот лишь усмехнулся. Прошло уже много времени от того момента как Верховенский пришёл в дом Ставрогиных. Николай старался внимательно слушать Петра. Он говорил об одном и том же: про кружок, про то что твориться в городе. Честно говоря он уважал Петра. Уважал настолько, что его к нему тянуло. Очень сильно тянуло. —Пётр Степанович, — он перебил его. Не страшно, всё равно он услышит всё это из его же уст ещё раз. Pierre, услышав его имя, был весь во внимании. Ставрогин встал из-за стола, обошёл его и встал сзади, наклонился к его уху.— Что для вас значит любовь? Пётр сглотнул. Сначала было не ловко, но потом он оглянулся на мужчину. Ставрогин был слишком близко. Николаю в глаза сразу бросились красивые, аккуратные бледно-розовые губы, а после глаза. Его серо-голубые глаза, в которых так и хотелось утонуть. Каждый раз, когда они встречались взглядом, Nicolas думал и мечтал о том, как лежа на подушке он будет глядеть в эти бездонные глаза. Верховенский осторожно, не разрывая зрительного контакта, встал со стула. Николай положил свою руку на тонкую шею и притянул ближе. Они едва-едва коснулись губами друг друга, а после чего Ставрогин поцеловал Pierre. Не так как до этого. Глубоко, проталкиваясь языком в чужой рот. Как же давно он мечтал это сделать. Как же сильно он хотел это сделать. Пётр стояв в шоке.Но был не против, даже наоборот: он закрыл глаза, своими руками зацепился за ставрогинсикий жилет, а тяжелая мужская рука лежала на его шее и притягивала его к себе всё ближе.Стсарогин целовал его грубо, иногда на секунду разрывая поцелуй что бы хотя бы немного за глотнуть воздуха, и в это же время они начали маленькими шажками идти в сторону кровати. Перед краем они остановились, Nicolas спускал свои руки всё ниже по бокам. Петя вытянул шею и прошептал: —Что же вы делаете со мною, Ставрогин. — шёпот был громкий и грубый. Николай вернулся к лицу Петра. —То, что хотел сделать давно. — он поцеловал его снова. Разорвав поцелуй, Ставрогин опустил губы к уху Верховенского. — Я хотел сделать вас своим. — на шее Петра начинали видеться красные пятнышки, а теплые руки вот вот залезут под его рубашку. —Пустите же! Пустите же меня, не совершайте грех! — вскрикнул резко светловолосый. Ставрогин остановился. —Что то. что то не так, Pierre? — Nicolas растерянно посмотрел на него. —Хахах… Николай Всеволодович, ну зачем же я вам? Думали меня в постель затащить и вот он я: как на ладони? Весь только ваш и для вас? Это не я, как вы говорили помешанный, это вы! Вы помешанный! Не нужно мне это. Чуждо мне ваше чувство любви. — он стоял с ухмылкой на лице. Издевался над ним. Петр, в потрëпанном виде вышел из комнаты Николая, а Ставрогин там и остался стоять с уже с опустошенными глазами. *** Дни шли, летели часы. Теперь сидеть над бабочками не так интересно, выходить из комнаты на ужины противно. Более того противно видеть как Даша и Лиза перешëптываются иногда поглядывая на Николая. И так же скучно не видеть его на этих вечерах. Без его речей, без его улыбки, без его голоса.Ставрогину было тошно без него. Спустя несколько дней к ним пришёл Степан Трофимович, для того что бы сообщить Варваре Петровне печальную новость. Она, конечно, бурно отреагировала: не знала как быть, что делать со Степаном Трофимовичем, ведь ему так тяжело.После своих новостей он остался в доме Ставрогиных. Всë жепервым делом Варвара Петровна посчитала передать эту новость своему сыну. Она специально выбрала подходящее время дня, подходящее настроение Nicolas(хоть он и всегда был уступчив матери, она всë же решила не тревожить его в другие дни). Во второй половине дня она постучалась в комнату сына своего и спросила: —Николенька, сын мой, могу ли я зайти к тебе? — Варвара Ставрогина говорила мягко, не так как обычно. Николай же вскочил с места, подбежал к двери и отварил ее, пропуская мать свою в комнату. —Да, конечно.— он подхватил ее под руку, усадил на стул и сел на против неё— Что то случилось? Это по поводу Степана Трофимовича? —Коленька, тут понимаешь что вышло… Это связанно с ним, конечно, но всё же ближе для тебя.—Варвара Петровна говорила с кокой то тревожностью, но наконец набравшись смелости произнесла она: — Это по поводу Петра Степановича. Ставрогин, услышав это имя, вздрогнул. Он давно его не видел, не слышал. Даже писем не писал.И зря, потому что хотя бы так он смог пригласить его к себе. Увидеть его ещё раз. —С ним что то не так? Что то случилось? — он не будет удивлён, если это очередная просьба по поводу денег. —Нет, Коленька, я должна тебе сказать кое что важное. Для тебя важное.— он замялось и опустила голову, уже не смотрев в глаза сына.—В общем. Пëтр Степанович. он. он скончался. Ставрогин промолчал с минуту, смотря в одну точку. —Что? Да не может такого быть, вы шутите, мамá! — он сложил руки под подбородком и начал смеяться. Смеяться так, как любой здоровый человек тогда, не посмеялся бы. —Коля. Коленька, послушай. — не успела договорить Варвара Ставрогина, как Николай быстро встал со своего места, выбежав из комнаты. Послышалось лишь отдалëнный крик от Старогиной: —Коля! Ставрогин, спеша, надел на себя чëрный пиджак и направился к дому Петра. Он, конечно, не помнил где тот живёт, ибо почти никогда туда не ходил.Не видел нужды, но один раз всё-таки побывал у него. Николай шёл быстро, почти переходя на бег, всё же нашёл дорогу к дому Петра. Он забежал в большой, двух этажный дом.К нему в коридоре подошла девушка, которая сказала что квартира Верховенского находится наверху. Ставрогин быстро поднялся по деревянной лестнице и встал перед дверью. Он толкнул дверь. Она отварилась. Nicolas зашёл в квартиру. Все окна были закрыты, Степан Трофимович не догадался открыть хотя бы одну форточку, когда уходил к ним. —Петр Степанович? — негромко окликнул Николай Верховенского.— Петр Степанович вы тут? — он прошёл чуть дальше по квартире и увидел две двери: одна из них была закрыта. —Петр Степанович вы тут? Николай сначала постучал, а потом облокотился ухом на дверь, прислушиваясь. Никаких звуков. Ставрогин всё же решился открыть дверь. Ему в глаза сразу бросилась кровать. Кровать, а на нëм тело. Бпздыханное тело, которое уже никогда не улыбнётся, которое уже никогда не скажет слова о том, какой Ставрогин красавец. Тело, которое уже никогда не улыбнëтся ему, не коснётся своими губами губ Nicolas.Он быстро снял пиджак, кинул его на стол и сел к кровати Перта. —Петя, Петя, Петруша, очнись пожалуйста, Петя. —он говорил это в спешке, а рука его легла на скулу молодого тела. — Петя прошу открой глаза, улыбнись мне, прошу.— Глаза намокли, слеза скатилась по щеке Ставрогина. — Pierre, Петруша про тебя! —он уже не мог сдерживать своих эмоций. —Петр, ну ты же сам говорил! Ты гворил что я твой идол! Что я красавец! Ты же говорил что я надобен тебе! Что ты без меня никто! Что я солнце твоë! Так встань же с кровати перед идолом, перед солнцем своим! — он кричал на Петра, но тот уже не слышал. И уже не услышит никогда. Истерика накрыла Ставрогина. Он плакал, плакал и целовал бледное молодое лицо. Так просидел он до глубокой ночи. На часах уже было три часа, а он так и не смог отойти даже на сантиметр от своей любви. Просидев около Петра до обеда он всё же решился идти домой, но на прощание, конечно же, коснулся бледных, холодных губ своими. И ушёл, оставив свою любовь. *** После этого дня Nicolas полностью закрылся в себе. В комнату не пускал никого: ни друзей, ни слуг. Даже Варваре Петровне запретил входить к себе. Он просто лежал целыми днями, лишь иногда вставав по нужде. Ел раз в три дня, и всегда в одно и то же время. Разговаривал сам собой, улыбался, как-то не по здоровому, тоже сам себе. Словно с бесами говорил. Как-то раз, не выдержив, он ушёл в самое дальнее здание в Скворечниках. Якобы прогуляться (ах как матушка его рада была такому!). Он зашёл в это помещение. В глаза ему бросилась веревка.Крепкая. Подложив на столик бумажку со словами и подписью своею он подошёл к крюку с веревкой, завязал к гвоздю на верху, а после затянул на шею совю.Сделав лишь один шаг он остался в этом месте навсегда. .....«Гражданин кантона Ури висел тут же за дверцей. На столико лежал клочок бумаги со словами карандашом: «Никого не винить. Я сам».Тут же на столике лежал и молоток, кусок мыла и большой гвоздь, очевидно припасенный про запас. Крепкий шёлковый шнурок, очевидно заранее припасенный и выбранный, на котором повесился Николай Всеволодович, был жирно намылен. Всё означало преднамеренность и сознание да последний минуты. Наши медики по вскрытии трупа совершенно и настойчиво подтвердили помешательство.»¹