Горы, соджу и открытое окно

— Я пойду, — Чонгук произносит это намеренно не громко, из серии, кто хочет, тот услышит, но прерывать рассказ Хосока не хочется. А уж выслушивать ответ Тэхёна на вопрос, как там у него с Чан Ы и почему — тем более. Юнги задерживает взгляд на Чонгуке, спрашивая, в порядке ли тот, и Чонгук молча машет головой, мол, не волнуйся, все в хорошо, просто устал. Юнги понимает его без слов и, естессно, не верит этому пиздежу, но и позорить своего хорошего друга тоже не собирается. Джин, полудремлющий на диване, мягко машет ему рукой напоследок, а потом снова утыкается лицом в подушку. Чонгук поднимает бутылочку с соджу так, чтобы в рот стекли последние капли, бросает ее в большой пакет-мусорку на выходе и, убедившись, что карточка от номера все еще в кармане штанов, выходит в звеняще тихий коридор. Дверь за ним закрывается с мягким щелчком, окончательно отрезая его от компании друзей. Так-то все хорошо. И эта поездка — ну реально классная. Им всем нужна была смена обстановки, встряска посреди серой пелены рабочих будней. Работать в офисе прям даже норм, Чонгук думал, что будет хуже, но вот делать это вообще без перерывов даже на выходные, потому что на фирме как раз происходит реорганизация и там объективно все вкалывают, не чтобы испытать Чонгука, а просто чтобы спокойно войти в новый финансовый год — ну это такое себе. Тут уже никакой энтузиазм новичка не поможет. Чонгук сонно пытается сориентироваться, в какую сторону идти. Все эти 1012 и 1201 номера как-то не облегчают его задачу, а ковер мерзотно буро-красного цвета с максимально пестрым зеленым рисунком заставляет поморщиться. Его с Юнги номер тихонечко ждет возвращения хозяев прохладным воздухом, который свободно проник через открытое окно — слава богу, это не тот тип гостиниц, где окна замурованы похлеще тюрьм строгого режима. Чонгук подходит к окну, распахивая занавеску — на него смотрит край горы, покрытый лысыми сейчас деревьями, а сбоку можно увидеть дорожку, ведущую к рабочим помещениям, освященную яркими фонарями. Ничего выдающегося, но по такой цене за ночь — вообще идеально. Чонгук стягивает футболку через голову, критически ее обнюхивая — день был ленивым, он даже не сходил в спортзал, как планировал, а потому она просто пахнет остатками туалетной воды и совсем немножко Чонгуком. Значит, Чонгук сегодня не опозорился. Хотя бы в этом. Воспоминания накатывают так резко и в малейших деталях, что Чонгук обхватывает голову, слегка тянет за волосы и идет в душ — может, тот хотя бы отвлечет и смоет остатки стыда. Но нет, даже когда Чонгук ожесточенно намыливает тело гостевой мочалкой так, что пена от мыла почти скрывает его татуировки, перед глазами снова встает та сцена. Тэхён только вернулся с улицы — небрежно закутанный в широченный шарф, в максимально свободных штанах и пуховике, в своих любимых теплых «тапках» (а как иначе назвать зимние ботинки, у которых он сдавил задники, потому что так удобнее ходить, когда не надо делать из себя крутого сотрудника международной корпорации) — в руках у него пакеты с выпивкой и закусками. Все радостно (и довольно тихо) улюлюкают. Тэхён стягивает с себя пуховик, но оставляет шарф, в который, пока все разбирают сокровища из местного магазинчика, кутает замерзшие руки. Чонгуку страшно, страстно, до покалывания в пальцах хочется отогреть пальцы Тэхёна своими ладонями. Хочется убрать мешающую тому челку. Легко коснуться раскрасневшегося носа. Поцеловать уголки губ. Чонгуку хочется настолько давно и безнадежно, что он уже почти как год перестал останавливать себя в этих безобидных мечтаниях наяву — они все равно настолько невозможные и неосуществимые, что это почти как мечтать о какой-нибудь знаменитости. Вот только Тэхён садится на полу строго напротив Чонгука, бросает на него взгляд, отчего щеки становятся румяными не у вернувшегося с мороза Тэхёна, а у Чонгука, который пытается хоть как-то утихомирить заходящееся сердце. И ведь так всегда. Сколько бы Чонгук не пытался развить у себя иммунитет к Тэхёну, но организм реагирует каждый раз как первый, когда Чонгук впервые увидел коллегу (начальника!) Хосока, ожидая увидеть заносчивого сноба, которого придется терпеть ради Хоби, а увидел — Чонгук просто увидел огромные, хитрые, глубокие глаза, которые, казались, смотрели в самую суть Чонгука, видели его насквозь, раздевали, даже не напрягаясь. Тэхён тогда всем вежливо пожимал руки, кивал, знакомился, шутил, что он только наполовину такой ужасный, каким его описывал Хосок. И потом, когда все дружески напились и как-то быстро и органично приняли его в свой круг, Чонгук продолжал сидеть потрясенный, не понимающий, как он мог встретить настолько потрясающего, красивого и невероятного человека. Он маниакально выискивал у него недостатки — потому что одержимость Тэхёном начинала выходить за пределы увлечения — но вместо этого влюблялся все сильнее. Маленькие слабости Тэхёна, его вредность или придирчивость в каких-то вопросах не отталкивала, а заставляла понять, что да, как хорошо, что эти вещи Чонгука ни капли не раздражают. И как хорошо, наверное, они бы смотрелись вместе. Но. Но. Все это оставалось только в голове у Чонгука, потому что Тэхён никак не показывал не то что симпатии к Чонгуку, а он просто был пугающе ровным к нему. Не игнорировал, но и шутки не поддерживал, уточняющие вопросы к историям Чонгука не задавал. Это расстраивало и отрезвляло. А потом случился Чан Ы. И выяснилось, что Тэхён совсем не стесняется своих отношений — напротив, рассказывает о них с нежностью и гордостью. Вечером того дня, когда Тэхён, спросив разрешения у парней, впервые привел с собой Чан Ы, Чонгук слег с температурой. Юнги, который молча наблюдал за странным поведением друга, но не пытался вытащить из него щипцами правду, только поцокал языком, когда оставлял в холодильнике запас супов, каш и овощей разной степени остроты. Чонгук был ему за это признателен. Он и сам хотел бы, чтобы все это — и не только простуда — поскорее прошло. И даже как-то стало легче, почти болезненно, когда Тэхён стал приводить с собой Чан Ы. Они хотя бы особенно там не жестили, не целовались при всех или что такое. Но то, как иногда коленка Тэхёна в шортах невзначай касалась ноги Чан Ы, который сидел рядом, как они переглядывались на общую шутку, как Тэхён, у которого беззвучно срабатывал входящий звонок, показывал экран с именем звонящего Чан Ы и они оба закатывали глаза — это было что-то, что рвало Чонгуку душу, заставляя каждый вечер выплевывать ее кусочки, лишь бы не задохнуться от чувства безнадеги. Последний месяц с хвостиком Чан Ы пропал — сначала Тэхён на вопросы друзей отвечал про завалы на работе, про похищение инопланетян и про то, что Чан Ы подался в айдолы, причем успешно. Все смеялись, понимающе кивали головами и говорили, что ждут его, когда он освободится. И сегодня, когда Чонгук сидит на полу напротив Тэхёна, вытянув одну ногу, а вторую согнув в колене, все ощущается почему-то иначе. Может, потому что впервые за долгое время Тэхён не ищет глазами кого-то еще, чтобы начать задавать дурацкие вопросы, которые по итогу заставят всех смеяться до слез, а просто сидит и смотрит на Чонгука, продолжая кутать руки в шарф. Чонгук, который с кем угодно уже давно бы спросил «не жарко» или «мож, костер развести?» — да хоть что, просто ощущает, как сдавило горло и в голове только бьются молоточки быстро гоняемой крови, а мыслей — ни одной. Кроме каких-то случайных, шальных. Вроде осознания, что если он сейчас тоже вытянет ноги, то сможет коснуться ступни Тэхёна. Или, что у Тэхёна даже на ногах очень красивые ногти. И такие красивые ступни с лодыжками. Чонгук не позволяет себе представить, что бы он с ними сделал, но образ того, как он на коленях ползет к Тэхёну, жадно глядя ему в глаза, все равно успевает мелькнуть перед внутренним взором. Тэхён слегка поворачивает голову на бок, как будто реагируя на картинки в голове Чонгука, как будто он чертов маг, умеющий читать мысли. Чонгук смущается, не знает, куда девать руки, но тут с кухоньки приходят ребята с чашками, контейнерами с едой и закусками, разгружают все, стараются действовать осторожно, ничего не опрокинуть и не разлить. Хосок ставит перед Тэхёном бутылку красного вина и пустой стакан, спрашивает тихо, так, что если тот не захочет, можно притвориться, что и остальным тоже не было слышно: — А с Чан Ы вы уже все? И Чонгук, который как раз тянулся за открытой бутылочкой соджу от Юнги — тот тянулся слишком далеко, но физически досягаемо — успел пальцами схватиться за горлышко. А потом Тэхён ответил: — Мы расстались. И Чонгук, который почти уже взял чертову бутылочку, настолько замешкался, что разжал пальцы, а Юнги, не считавший друга косыми и криворуким, уже ее отпустил, в итоге она отвратительно шумно шлепнулась на небольшой отрезок, где не было ковра на полу, и, хотя и не разбилась, начала подло вытекать на деревянный пол. Все, кто стояли рядом, сначала замерли, а потом, бросая взгляды на пунцового от стыда Чонгука, стали суетиться, передавать друг другу немногочисленные салфетки. Юнги первым поднял бутылку с полу, относя ее к мусорке, а Чонгук не решился его остановить, мол, чего добру пропадать. Ему хотелось напиться и провалиться сквозь землю. Потому что хотя все вокруг довольно шустро и суетливо разобрались с последствиями его конфуза и стали накладывать себе в пластиковые тарелки еду, Чонгук физически ощущал на себе тяжелый и изучающий взгляд Тэхёна. Юнги, вернувшийся с кухни, всучает ему в руку новую бутылочку с соджу и Чонгук вцепляется в нее, только пить почему-то не хочется. Вообще не хочется даже шевелиться. Джин подпихивает ему тарелку с едой, и Чонгук начинает механически есть, запихивая в рот сразу столько еды, что, наверное, становится похож на бурундучка. Со стороны Тэхёна раздается мягкий смешок, но когда Чонгук, которого уже достало бояться, переводит на него взгляд, тот уже вовсю что-то обсуждает с Хосоком, жестикулируя своими офигительно красивыми пальцами. Чонгук делает глоток соджу, с благодарностью ощущая как с теплом в горле разливается ощущение приятной усталости и отрешенности. Чонгуку так плохо, что становится даже немножко хорошо. Он как будто проходит все круги ада, позора, признания своей слабости и возвращается к тому, с чего начал. Наблюдению за Тэхёном со стороны. За далеким, таким близким и таким невозможным Тэхёном. Чонгука начинает немного клонить в сон, он вяло следит за беседой, обещает Юнги, что завтра обязательно пойдет с ними с утра в горы, как и планировали — там должна быть смотровая площадка, ради посещения которой официально все и затевалось, хотя по факту все просто хотели переключиться и выпить. Но одно другого не исключает. Чонгук изредка ощущает на себе изучающий взгляд Тэхёна — и это дико непривычно, дезориентирующе. Чонгук дожидается момента, когда беседа начнет утихать, а Джин — не просто зевать, а уже дремать на диванчике, и решает, что сейчас — можно уйти, это будет не позорный побег, а что-то, что он в любом случае собирался сделать. В ванной Чонгук быстро смывает с себя мыльную пену, на мгновение зависая на татуировках, которые теперь украшают не только руки, но и пах, видит их как будто впервые, представляет, как бы отреагировал Тэхён, если бы их увидел, а потом зло, слишком грубо, возвращает душевую лейку на место, вытирается слишком маленьким и жестким полотенцем и, натянув сменные трусы, шлепает к кровати. Остается надеяться, что Юнги не будет задавать утром лишних вопросов о том, что сегодня произошло — хотя бы потому, что он наверняка уже обо всем догадался и, скорее всего, еще в самый первый вечер. Чонгук гасит свет, плюхается на кровать, даже не напрягаясь с одеялом. Окна приоткрыты и хотя в комнате объективно холодно, Чонгуку наконец-то хорошо. Он проваливается в сон. Юнги приходит глубокой ночью — Чонгук просыпается больше не от шума открываемой двери, а от понимания, что он, блядь, охуеть как продрог. Что ему настолько холодно, что тело аж сводит микро-судорогами. Еще не хватало заболеть на ровном месте. Чонгук пытается вытащить идеально заправленное одеяло с кровати, но ощущение, будто оно туда шурупами привинчено. Черт возьми эти идеально подготовленные кровати! — Вот, — над ухом Чонгука раздается сиплый голос, на плечи ложится теплое одеяло, только Чонгук даже сквозь дрему не перепутает этот голос ни с кем. Чонгук дергается так резко, что чуть не задевает затылком Тэхёна, который над ним склонился. Чонгук трет глаза руками, пытаясь как можно быстрее прийти в себя, потому что для общения с Тэхёном ему нужны силы, он не может вот прям так, посреди ночи быть готовым увидеть его так близко. Тэхён все еще нависает над ним, придерживая края одеяла. Челка падает на глаза, рот приоткрыт, яркий свет луны падает на блестящие зубы. Чонгуку хочется провести по ним языком. По телу проходит непроизвольная дрожь — которую Чонгук никак не может контролировать. У него немного колотит все тело от холода. Тэхён бросает короткий взгляд на Чонгука, сверху вниз, и наверняка ему мало что видно, так как одеяло, которое он все еще держит над Чонгуком, скрывает его для глаз. Но Чонгук все равно ощущает, как учащается пульс, как нереальность происходящего заставляет забыться, облизать губы. Взгляд Тэхёна припечатывается к пирсингу в уголке губ Чонгука, а потом взгляд поднимается выше — и Чонгук никогда не видел такого Тэхёна. Не закрытого, ироничного, добродушно шутящего или глупо-пьяного. Нет, перед ним сейчас какая-то крышесносно-другая, сумасшедше манящая версия — с горящим взглядом, за которым скрывается обезоруживающее намерение. Чонгук не знает, какое именно, но ему безумно, невероятно хочется позволить Тэхёну делать все, что тот хочет. У Тэхёна в уголке губ мелькает подобие улыбки — больше хищной, чем ласковой, а потом он отводит рукой край одеяла в сторону, отчего по замерзшим соскам Чонгука проходится легкий ветерок, и продолжая нависать над Чонгуком, ставит обе руки рядом с его плечами. Чонгука опять пробирает озноб, причем какой-то дурацкий, позорный, как будто у него судорога. Взгляд Тэхёна меняется, становится более мягким, а его поза, которая до этого выглядела собственнической и опасной, плавится буквально на глазах. Он касается ладонями сначала плеч Чонгука, а потом, поняв, насколько у того холодная кожа, проводит рукой вверх, до щеки, убирая прядку волос в сторону. Вторая рука мягко проводит по боку. Тэхён недовольно цокает и, бросив на Чонгука еще один взгляд и найдя там не только волнение, смущение, но и надежду, опускается на него, забирается, придавливает своим горячим телом. Чонгук аж втягивает воздух от неожиданности — и от ощущения Тэхёна на себе, его аромата, того, как щекочут его волосы щеку, как жарко ощущаются его ладони, которые мягко водят по рукам и плечам. Тэхён на мгновение прерывает свои движения, заваливается на бок Чонгука, отчего тот ойкает, потому что Тэхён прям тяжелый, несмотря на свою изящность и стройность, а потом они оба оказываются укрыты тем самым одеялом. Тэхён немного елозит на Чонгуке, устраиваясь так, чтобы его нога лежала между начавших согреваться конечностей Чонгука. И тот старается не дрожать, старается просто замереть, но по телу еще нет-нет, да и пробегут непроизвольные мурашки. — Шшш, — Тэхён разглядывает его совершенно не стесняясь, ловя все пробегающие по лицу эмоции, оглаживает руками, а потом наклоняется так близко к его лицу, что Чонгук думает, что его сердце сейчас разорвется. Но Тэхён просто шепчет, касаясь губами его скулы, — сейчас мы тебя согреем. И, когда Чонгук пытается понять, куда деть собственные руки, которые ощущаются свинцовыми и почти инородными, Тэхён добавляет хоть и вопросительно, но как будто совершенно не сомневаясь в ответе: — Ты ведь не против? И именно его самоуверенность, вот эта легкая улыбка в его голосе заставляет Чонгука найти себя в этом моменте, понять, что все намного проще и четче, чем ему казалось. А потом он плавно движет бедром, притираясь к паху Тэхёна — тот в шортах и футболке — и, вызывав у него удивленный вздох, наконец-то обхватывает его руками за талию. А дальше легко, как будто он тренировался для этого всю жизнь, переворачивает Тэхёна на спину и, улыбнувшись ему с вызовом, соразмерно предыдущему подначиванию, мурлычет: — Не против. А потом наклоняется, чтобы поцеловать этот наглый, дерзкий рот. И совсем не удивляется, когда руки Тэхёна поднимаются к его голове, зарываются в волосы и направляют его в поцелуй так, как Тэхёну удобно. Целоваться с Тэхёном оказывается одновременно проще и сложнее, чем он думал. Проще, потому что они оба быстро находят идеальный темп, от которого оба тихонечко стонут в поцелуй, сладостно вылизывая рот друг друга, касаясь языками самозабвенно и до обжигающего жара в паху, который копится от каждого касания и вздоха в чужой рот. Сложнее, потому что Чонгук понимает, что если ему до этого казалось, что он одержим Тэхёном, то сейчас он понимает, что это чертова пожизненная зависимость, от которой он не хочет и не планирует избавляться. Успокаивает то, что Тэхён, похоже, тоже немножко теряется в пространстве, жадно лапая Чонгука под тяжелым одеялом, проводя ногтями по спине, щепоща бока (плохая идея, потому что Чонгук хихикает в поцелуй и недовольно хлопает Тэхёна по груди), касаясь сосков (идеальная идея, потому что Чонгук давится вздохом и отчаянно втирается собственным возбуждением в стояк Тэхёна, потому что ну невозможно же). А потом они целуются так, как будто они подростки на выпускном, которые только-только дорвались до настоящих взрослых развлечений. Чонгук стискивает волосы Тэхёна, чтобы прервать поцелуй и оставить влажные следы на его шее, прислушиваясь, какое местечко окажется самым чувствительным (ближе к ключицам). Тэхён же в какой-то момент, когда Чонгук пытается стянуть с него футболку, останавливает его, обхватывая кисти крепким хватом, заставляет его посмотреть на себя. И когда Чонгук, такой счастливый, торопящийся, замирает и неуверенно поднимает на него взгляд, Тэхён удерживает его, смотрит в ответ, словно и сам пытаясь понять, что здесь происходит. А когда Чонгук в его руках дергается, не совсем понимая, что это за проверка и прошел ли он ее, Тэхён поднимается ему навстречу, переворачивает их, замирает. Потом, когда Чонгук начинает немного елозить под ним, стягивает футболку и, бросив на Чонгука еще один нечитаемый взгляд, начинает покрывать его лицо маленькими поцелуями. Это так контрастирует с тем, какими разгоряченными они были мгновения назад, как потирались стояками через слой одежды, это так нежно и _чарующе_, что Чонгук непроизвольно закрывается от Тэхёна локтем, не может выдержать этого всего. Тэхён как раз дошел до его сосков. Чонгук думает, что не вовремя решил перестать носить пирсинг — он как раз обсуждал со своим мастером, что можно попробовать другое крепление. Ох. А потом Тэхён проводит по соску сначала языком плашмя, а потом сразу же прикусывает горошину — и Чонгук стонет. Он не может сдержать внутри этот звук. И не может посмотреть Тэхёну в глаза. Это все слишком прекрасно и невыносимо. Тэхён невыносим. Чонгук елозит на кровати, чувствуя, что его член течет уже так, что скоро Тэхён определенно почувствует это мокрое пятнышко даже через свой слой одежды. А потом, пока Чонгук думает о том, что неужели это все происходит и как ему хочется в ответ коснуться Тэхёна так же, его член оказывается в руке Тэхёна — и это слишком. Ощущение длинных пальцев, которые уверенно проводят по головке, мажут влагой вниз, как будто случайно касаются щекочуще яиц — это все слишком. Чонгук стискивает зубы, хватает руками простыню, а Тэхён только кладет ему на грудь успокаивающую руку, которая умудряется немного пройтись по чувствительному соску. Проводит ей ниже и, ровно в тот момент, когда Чонгук открывает крепко до этого сжатые от зашкаливающий ощущений глаза — ровно в это мгновение Тэхён, махвнув головой, чтобы убрать мешающую челку, высовывает язык и кладет на него член Чонгука, как будто больше дурачась, чем делая что-то всерьез. Но Чонгуку достаточно и этого. Его подбрасывает на кровати — и если бы не вес Тэхёна на его ногах и вторая рука Тэхёна на его бедре, то мог бы произойти какой-нибудь конфуз, включащий в себя рот Тэхёна и член Чонгука, но все обходится. Тэхён поглаживает тазобедренные косточки Чонгука, словно успокаивает взбудораженного жеребца, и наконец-то обхватывает губами член как полагается, создавая прекрасный горячий вакуум. У Чонгука улетучиваются остатки мыслей. Он думает о том, что его член сейчас исчезает во рту Тэхёна с тихими влажными звуками. Пытается понять хоть что-то из происходящего, но удовольствие настолько всеобъемлющее, что Чонгук просто сдается и отдается на волю ощущений. Его рука сама поднимается до груди, водит по ней, немного царапая, задевая горошины сосков. Чонгук никогда не был как-то особенно чувствительным в этом плане, но сейчас даже прикосновение собственной руки кажется чем-то дивным. Тэхён продолжает всасывать его член, прижимая его языком к небу, хлюпая на нем, водя рукой по основанию члена, изредка касаясь яичек, и Чонгук не может представить, как это выглядит со стороны, ему не хватает ни воображения, не клеток мозга. Он одна большая лужица удовольствия, помноженного на неверие и какие-то запредельно прекрасные ощущения. Тэхён меняет руку на члене и проводит вверх правой рукой, случайно задевая руку Чонгука, мягкопереплетаясь с ней пальцами — и почему-то этот простой жест, не самый сексуальный или чувственный, заставляет Чонгука вцепиться в эту руку в ответ, прижать ее к себе, а потом, выдохнув полу-всплих, полу-предпреждение, начать изливаться на слегка отстранившегося Тэхёна, который позволяет сперме стрелять ему в открытый рот, пару раз непроизвольно дергаясь, когда та попадала ему на подбородок и один раз на щеку. Тэхён проводит по члену еще несколько раз, заставляя Чонгука натурально скулить, почти сжимаясь, так же держа руку Тэхёна как якорь, как спасательный круг. Тэхён дожидается, когда Чонгук начинает дышать спокойнее, когда его пальцы перестают сжимать пальцы Тэхёна, высвобождает руку и ей же быстро, со звуками, которые Чонгук унесет с собой в могилу, доводит себя до финиша. Чонгуку безумно, невероятно хочется это увидеть — хочется увидеть Тэхёна, он даже еще не видел его полностью голым — но у него настолько нет сил, что он удивлен, как вообще хватает сил моргать и дышать. Тэхён поднимает с пола собственную футболку и после секундного замешательства вытирает о нее собственную руку в сперме. Ей же вытирает немного живот Чонгука, свой живот, и осторожно роняет ее на пол. Быстро натягивает обратно свои трусы, помогает сделать то же самое Чонгуку и, после непродолжительного кряхтения — у обоих трусы с влажными пятнами — устраивается на нем, сложив руки на груди, а поверх положив подбородок: — Ну, значит, теперь вот так. Чонгук смотрит на него во все глаза, пытаясь разгадать эту великую загадку, а потом, поняв, что загадки не было, что это уже ответ, улыбается нелепо и открыто, тянется рукой к лицу — и ему теперь можно, ему теперь нужно, Тэхён ласково льнет к пальцам — повторяет в ответ: — Значит, теперь вот так. Тэхён смотрит на его еще несколько мгновений, серьезный, вдумчивый, а потом осторожно убирает руки, обхватывая ими Чонгука, кладет щеку ему на грудь, трется, и, судя по всему, закрывает глаза. Чонгуку не видно, он гладит его волосы, перебирая прядки одной рукой, а вторую просто держа на его спине. Чонгук умудряется дотянуться до хвостика одеяла, которое скатилось куда-то в сторону, а сейчас было бы очень кстати. Сонный Тэхён помогает ему в этих мучениях, отцепляется от него на мгновение, натягивая на них одеяло, и снова принимает ту же позу, снова притираясь щекой к груди Чонгука. Чонгуку хочется прошептать какую-то глупость вроде «спокойной ночи», но это кажется немножко неуместным? Тэхён, вроде заснул. И это как-то… слишком? Чонгук продолжает касаться пальцами мягких волн на голове Тэхёна, когда тот устраивается чуть повыше и бубнит Чонгуку в плечо: — Спкной нчи. Чонгук улыбается так, что болят щеки и пирсинг щекочет зубы: — Спокойной ночи. Сон укутывает его быстрее, чем ему хотелось бы, не давая насладиться мгновениями. Но как хорошо, что следующий день сможет подарить их еще больше. И что при свете дня хитрая улыбка Тэхёна и его мягкий понимающий взгляд окажутся еще красивее.