Неугасаемое пламя

— Госпожа Мона! Господин Скарамучча просил позвать вас. Вышеназванная Мона перекрыла кран, обернулась на проходящую мимо садовницу, передавшую ей эту просьбу. Обменялась с ней взглядами, затем молча кивнула. Наконец, последняя тарелка была домыта. Вычурные петельки и точки, которыми украшены два сервиза, пользуемые их семьёй, сводили девушку с ума. Хотелось поднять руку, взмыть эту тарелку в воздух и от всей души швырнуть в стену, чтобы она разлетелась на тысячи мелких осколков. Затем то же самое проделать со следующей. А потом ещё с одной. И ещё. Но она сдерживается. Молча выдыхает, прикрывает глаза. Стирает жемчужные капельки воды махровым полотенцем и ставит ненавистную посудину на сушилку. Ужин ещё не готов. Но, похоже, сегодня об этом заботиться нет необходимости. Она толкает скрипучую кухонную дверь, не заботясь о том, что на прилежащей стене может остаться царапина. Проходит по длинному коридору, интерьер которого давно знает наизусть. Минует спальню, ещё несколько пустующих комнат. И зачем им такие огромные покои? Наконец, ход упирается в тупик в виде одной единственной двери. Она ведёт именно туда, куда держит путь молодая брюнетка. Белоснежная таблица гласит "не беспокоить". Но сейчас на неё смотрит единственный человек, которого это правило не касается. Суховатая от постоянного вождения в воде рука осторожно стучит. Не дожидаясь ответа, распахивает дверь и заглядывает внутрь. Неземной красоты юноша отрывает голову от документов. Его причёска с неестественно ровным срезом колыхается. Он смотрит на посягнувшего на его покой гостя с нескрываемым раздражением, коим одаривает каждого, кто ходит по этой земле. Но когда в проходе виднеются два тёмных хвоста со звёздами-заколками и длинное сиреневое платье, весь негатив рассеивается утренним туманом. На губах его моментально заиграла улыбка. Вернее сказать, лисья ухмылка. — С ума что ли сошла стучаться? – насмешливо спрашивает он, и в его мелодичном голосе проскальзывает мальчишеская хрипотца. – Я думал, это опять Линда мне пришла отчёты о постриженных кустах и убранных осенних листьях катать. — Она только что передавала, что ты меня звал.– коротко оповещает Мона, так и не зашедшая полностью. В подтверждение вышесказанного заявления Скарамучча кивает. Пододвигает к себе какую-то скучную квитанцию, попутно взмахивает свободной рукой. — Чего мнешься на пороге? Проходи. Мона покорно складывает руки перед собой и заходит, становясь впритык перед столом. — Образ примерной домохозяйки тебе совсем не идёт. — замечает Скарамучча, с небольшим отвращением оглядывая её размякшие руки. Мона молчит. Молчание, как известно – знак согласия. Скарамучча действительно привык видеть её абсолютно другой – гордой, бойкой, потрясающим коктейлем из бунтарства, высокомерия и добродушия. Сейчас же она скорее походила на мать шестерых детей, которая в свободное от пелёнок время подрабатывает в шахте. — Что с тобой происходит в последнее время? Ну конечно, как он мог не заметить. Чертовски внимательный чёрт, который не оставляет в покое ни одну маленькую деталь. Особенно в её поведении. — Утопаю в пучине мрачных рассуждений. — честно признаётся Мона, понуривая голову. — И что, даже не спасает наблюдение за бесполезными небесными светилами? – очевидный намёк на её увлечение астрономией и астрологией, над которым он любит иногда понасмехаться. – Ты ведь по прежнему занимаешься этим каждый день. Обыкновенно Мона либо посылает его нецензурной бранью далеко и надолго, либо кидается чем-нибудь и заявляет, что он не имеет право на мнение по поводу звёзд, ибо он не учёный. Но сейчас у неё нет на это сил. Она лишь уныло вздыхает, посматривая в окно. — Ты прав. Я должна перестать тратить время на ерунду и заняться более полезными делами. С такого заявления Скарамучча натурально ужасается. Даже перо выпадает на стол из его утончённой руки. — Ладно, ладно. – мотает он кистями. – Я уже понял, что ты не в порядке. Пожалуйста, прекрати себя так вести. Вот это уже знакомая атмосфера. Немного осмелев – ну право, чего ей здесь бояться? – девушка проходит дальше и садится к нему за стол, облокачивая тяжёлую голову на локоть. Сталкивается взглядом с его прекрасными и глубокими сиреневыми глазами, которые всегда придают сил и желания жить. — И в чём же причина твоей хандры, дорогая моя звезда? – он отодвигает стопку бумаги в сторону, направляя всё своё внимание на поникшую жену. Мона перевела взгляд на окно. Улица была гораздо солнечнее, чем она сама. Было слышно, как с радостными криками на улице резвятся дети, а лёгкий ветерок колышет струящуюся по карнизу тюль. — В том, что я слишком много думаю. Её глаза – самое прекрасное, что он когда-либо видел в своей жизни. Словно две блестящие луны, и не хватает вокруг них только россыпи звезд, которые она так сильно любит. — В чём-то тебе повезло, ведь некоторые не умеют даже такой простой вещи. Скарамучча был готов сплясать в шапке с бубенцами прямо перед ней, лишь бы выражение её личика не было настолько кислым. Красивые точёные брови слишком сильно давят на глаза, а пухлые, некогда здорового красного цвета губы плотно сжаты в ровную линию. Но даже так она прекрасна, как цветущая роза. Просто не хватает в её вазе свежей воды. — И что, ты даже не хочешь никак обозвать меня? – он перестукивает ногтями по столу, понимая, что инициативу в разговоре Мона брать не собирается. — Я не имею право говорить тебе грубых слов. – жмёт она аккуратными круглыми плечами, пока Скарамучча закатывает глаза и сдерживает смешок. — Ой, да ладно, – ободряюще улыбается он. –С каких пор тебя начали волновать формальности и правила? Мона хочет отвернуться, но заострённые пальцы перехватывают её подбородок, заставляя держать голову ровно и смотреть перед собой. Она заглядывает прямо в глаза своему мужу, проходится взглядом по его юношеским щекам, неровной лиловой чёлке, закрывающей взор – ей так и хочется постоянно чем-нибудь её заколоть, чтоб не мешала писать. – завитым ресницам, что красиво смыкаются при каждом моргании. Затем опускает взгляд на его мягкие алые губы, но тут же возвращается к глазам. Целоваться сейчас, к сожалению, не время. — Может быть, мне кажется, что если делать так, как правильно и как положено, станет легче. – размышляет Мона, всё ещё пребывая где-то у себя в голове. — Стало? – задаёт он вопрос, ответ на который максимально очевиден. — Вообще нет. Скарамучча поучающе кивает, Мона закатывает глаза, мол, сама уже поняла. Они вновь замолкают. Мона немного встрепенулась, когда почувстовала призрачное касание до своей руки. Скарамучча переплёл их пальцы и поднёс ближе, нежно целуя женскую кисть. Девушка на это усмехнулась, но противиться не стала. Тоже сделала свою хватку плотнее, и через тактильный контакт чётко ощущается важная вещь: она не одинока. — Ты знаешь, – задумчиво начинает она, не отпуская любимой руки. – Наш союз в целом всегда был каким-то… неправильным. — С чего ты сделала такие выводы? – Скарамучча, как настоящий трудяга, продолжил расписываться фигурной буквой Р на скучных квитанциях, свободными ушами слушая россказни Моны. — Взрослые всегда говорили мне, что брак – сотрудничество между супругами, в котором нет места для любви. Но наш огонь не утихает даже спустя три года после свадьбы, и я по прежнему люблю тебя и безудержно желаю на каждой ровной поверхности. Эти слова были произнесены с абсолютной искренностью, и под каждым из них она может спокойно подписаться. Скарамучча с нежностью оглаживает её руку подушечкой пальцев, размышляя над ответом. А может быть, он просто насаждается столь желанной компанией Моны, ведь проблем в формулировке мыслей он от роду не имел. — Могу с уверенностью сказать, Мона, что я полностью разделяю твои чувства. – он ухмыляется, подбираясь пальцами чуть выше, к рукаву её платья. – Ты всё так же прекрасна и горяча, как на нашем первом свидании. — Ты по прежнему называешь случайную прогулку, где я столкнула тебя в речку с моста, «свиданием»? – смеётся она, немного окунаясь в озеро ностальгии. — Да. – твёрдо кивает парень напротив. – Лучшим свиданием в моей жизни Мона, всё так же улыбаясь, выдирает ладонь из его хватки. Встаёт из-за стола, разворачивается спиной к мужу и откидывается назад. Расставляет руки по бокам, и падает на деревянный стол в позе звезды, прямо на руки Скарамуччи. Темно-аметистовые хвосты рассыпаются по столешнице, занимая большую часть её площади. Канцелярия, как и остальное содержимое стола, валится к чёрту. — Ты забываешь про меня. – обиженно говорит она, снизу вверх глядя на нависающего над ней Скарамуччу. — Почему? – интересуется парень, наклоняясь и коротко целуя открывшийся от квадратной чёлки женский лоб. Она медленно встаёт, копна волос стряхивает все оставшиеся важные документы и квитанции на пол, но Скарамучча не спешит их поднимать. Мона цепляет его руку за болотно-серый рукав. — Хочу видеть тебя без этого старомодного балахона чаще. Скарамучча лишь вздыхает, не оспаривая её претензию. — Ты же знаешь, что я провожу с тобой вечера по мере возможности графика. — В спальне на кровати — скучно и однообразно. – утверждает Мона, не переставая теребить его одежду. – Помнишь первые года наших отношений? Юношеские страсти между этими двумя не утихали ни на секунду. В более раннем возрасте они вечно ссорились, швырялись друг в друга подручными предметами, не скупились на оскорбления. Чуть позже открыли для себя более взрослый способ срывания друг на друге злости, которым впоследствии и продолжили пользоваться. Откуда их только не гоняли. Парки, сеновалы, парадные, укромные уголки общественных мест, комнаты в отелях… Но они оба были счастливы. Прятались за выступами, смотрели друг другу в глаза, не удерживались, разливаясь задорным смехом Когда молодые люди, которые в глазах общества были чуть ли не наизлейшими врагами, объявили о помолвке, многие были в откровенном шоке. Кто-то даже осуждал столь вульгарную и раннюю связь, но Скарамучче с Моной было глубоко плевать. Они держались за руки, смеялись, в шутку ссорились о разных мелочах, наслаждались компанией друг друга. На свадьбе Мона немного перебрала с алкоголем и подралась букетом невесты со своей лучшей подругой. Скарамучче, как её верному жениху, само собой досталось по голове парочкой роз. Ну а после всего этого началась их совместная жизнь. И Мона была поистине счастлива. Счастлива ровно до тех пор, пока всяческие индивидуумы не заявили своё право на личное мнение. И всем им было не лень указывать молодой жене, что она должна, чего ей нельзя, как ей лучше, кто она такая и какое у неё в жизни место. Какой длины у неё должны быть юбки, сколько детей она должна родить в самые ближайшие сроки, насколько покорной и удобной нужно быть своему мужу и в каких позах его следует ублажать. Скарамучча советовал не слушать идиотов, посылать их далеко и надолго. Мона так и делала. Продолжала носить свои любимые пёстрые платья по колено, как и в юности. Просто теперь к блеску золотистых страз добавился блеск её обручального кольца на безымянном пальце. Зрелые дамы просто не выносили её широкой улыбки и приподнятой головы. Их всегда раздражала такая счастливая и окрылённая Мона, которая не потеряла позитивный настрой даже после свадьбы. Взрослые особы после замужества становились мрачными, замаранными, начинали смаковать горький вкус серой взрослой жизни. Осознавали, что с их избранниками на самом деле невозможно жить, и впоследствии теряли к ним какие-либо чувства, становясь просто их чёрствыми бесплатными служанками. Мона же по прежнему продолжала горячо любить Скарамуччу. С той же пылкостью целовалась с ним в парках на скамье, по-доброму заезжала ему какой-нибудь книжкой по голове, позже смеясь над ситуацией вместе с ним. Они всегда были одной командой, на равных статусах. Ведение домашнего хозяйства с практически полным отсутствием служанок Мона выбрала сама. Ей ничего не стоит вымыть пару тарелок и приготовить несколько блюд днём. Зато потом, ближе к темноте, она могла посвящать целые вечера своему сохранившемуся пристрастию – наблюдению за звёздами, созвездиями, звёздным небом. То, над чем всегда смеялся Скарамучча, и с чем он покорно смирился после их свадьбы. "Занимайся, чем твоей душеньке угодно. Лишь бы ты была счастлива, дорогая моя". В последнее время гнетущие мысли всё чаще начали посещать и без того забитую голову. Мона меркла на глазах, становясь более тревожной, чаще окунаясь в безысходство. Как ни странно, все обследования у врачей оказались с благоприятными результатами, и, к великому счастью, все её анализы были хорошими, а тесты на беременность отрицательными. Но оставался вопрос: отчего и чем же девушке тогда лечиться? Внезапно общественное давление, что за годы немного сбавило ход, начало оказывать на неё дурное влияние. От отчаяния Мона решила попробовать так, как будет, по мнению других, правильно. Только почему-то ни вырывиглазный блеск на натёртых тарелках, ни платье до щиколоток, ни скучная миссионерка на застеленной кровати не спасли её от собственного недуга. Может быть, это даже загнало её сознание ещё глубже в клетку. Мона сильно сожалела, что поддалась влиянию обидчиков, и её гордость будто была изваляна в грязи, как котлета в панировочных сухарях. Может быть, следовало сразу поговорить об этом со Скарамуччей? И правда, но она не хотела отвлекать его от работы, ведь он и так изматывается от своей службы практически ежедневно. — Мои объятия всегда открыты для тебя. Так что если ты, проводя столько времени в закрытом помещении, ещё не разучилась ходить, приходи сюда в любое время. По его лицу растягивается ухмылка, такая озорная, пакостная и ехидная, что хочется взять ластик и стереть её. Желательно, вместе с лицом. И Мона невольно лыбится в ответ, пока её затхлые извилины восстанавливались, и уже придумывали в адрес противосидящего очередную саркастичную колкость. "Вот пройдёт пара лет, и ты уже не сможешь выносить его рожу в одном помещении с собой" – твердили старушки с горами жизненного опыта за понурыми плечами. Но, как ни странно, идёт уже третий год, и в самые тревожные моменты Моне как никогда хочется видеть перед собой его прекрасное лицо. И, желательно, слышать над ухом мелодичный хриплый голос. Дело вовсе не в Скарамучче. Мона по прежнему любит его всем сердцем, и она не жалеет ни об одном шаге, которые они проделали вместе в прошлом, и ни об одном препятсвии, которые они преодолели. Если что-то ей и не нравится в этих отношениях, так это то, что она и Скарамучча немного отдалились друг от друга. Род его семейства был довольно престижным и прославленным, но это не имело значения. Скарамучча давно отделился от семьи и вёл свой собственный успешный бизнес. Но и тот требовал немалых вложений. И пусть парень старался уделять своей девушке, а теперь уже и жене, максимум внимания, от обязанностей далеко не убежишь. "Действительно, и что это на меня нашло?" – раздумывала Мона, рассматривая своё отражение на дверце гладкого шкафа. Поддержка мужа творит настоящие чудеса. И Мона вновь может разглядеть в себе молодую темноволосую красавицу, ещё вполне себе годную на какие-нибудь шалости и бунтарства. Совсем она, что ли, из ума выжила, что вдруг решила насильно себя остепенить? Или это пошёл кризис среднего возраста в 23 года? Пододвинушись вплотную к лицу Скарамуччи уперевшись руками в центр стола, Мона оставила на мужских губах лёгкий поцелуй, символизирующий больше привязанность, чем что-либо иное. Хотела отодвинуться, но Скарамучча перехватил её за предплечья, закидывая на столешницу. Их уста вновь соединились, но в этот раз парень перехватил иницативу, делая поцелуй гораздо более глубоким. Мона, вошедшая во вкус, загадочно хмыкнула и схватилась за его плечи. Они разъединили губы, глотая в перерыве как можно больше воздуха. Хотя, будь их воля, обходились бы без воздуха и дышали исключительно друг другом. По обоюдному настрою было ясно, что это будет не обычным вежливым поцелуем двух супругов, а нечто гораздо более горячее. — Ну же, давай... – призывает Мона, сверкая вызывающим лунным блеском в затуманенных серых глаза. – Докажи, что до сих пор любишь меня. — С удовольствием. – ухмыляется брюнет, обнажая клыки. Его руки уже давно набиты под застёжки любого из её платьев, поэтому с хлопковой тряпицей он расправляется за пару секунд. Не теряя времени, припадает губами к столь любимой шее, пока Мона крепче цепляется за его плечи, а из её рта вылетают не слишком приличные звуки. Возможно, это именно то, чего не хватало им обоим. Ощущать друг друга молодыми и живыми, чувствовать касания, развязные поцелуи, невероятное наслаждение, сопровождаемое негромкими стонами, ласкающими слух. И Скарамучча просто понимает, что он счастлив. Счатслив проживать свою молодость такой, какая она есть сейчас. Счастлив видеть на рабочем столе свою жену вместо пресловутых рабочих бумажек. Счастлив созерцать перед собой обнажённую Мону, чьи ноги сплошь перепачканы биологическими жидкостями. Счастлив даже ей одетой, когда она просто сидит рядом и улыбается. Он усмехается, и проклинает себя из прошлого за то, что однажды подвергал сомнениям идею сделать этой чертовке предложение. *** Скарамучча сидел на стуле, и одной рукой заполнял скучные бумаги. Другой же рукой он поддерживал спину своей спящей жены. Дама, сложив обе кисти под молочной щекой, тихо сопела на плече своего мужа. Он бросил мимолётный взгляд на её завитые ресницы, подрагивающие от малейшего колебания воздуха. Мона пошевелилась, хмыкнула и улыбнулась. Интересно, что ей снится? Впрочем, что бы она не видела под закрытыми веками, пусть наслаждается этим сновидением подольше. И пусть одаривает мир своей солнечной улыбкой чаще. Он – клянётся про себя – сделает ради этого что угодно. Даже достанет с неба на землю столь обожаемые Моной звёзды. Скарамучча целует свою милую в лоб, подхватывая под коленки, и относит через гулкий коридор в их общую спальню. Укрывает одеялом, и укладывается рядом сам, даже не переодеваясь. Вот очередной их день и подошёл к концу.