Глава Ⅶ
21 августа 2023 г., 19:00
«Я сам себя гублю, но ради тебя мне не страшно. Тень смерти — мой компас, путь к тебе — мой крест. Я иду навстречу своей погибели, и это неизбежно, как закат солнца, но в этом пути — бесконечная, ослепляющая красота нашей любви, которая светит ярче любой тьмы».
Чонгуку мало, мало Тэхёна и мало воздуха, что он вместе с ним делит. Он хочет родной дом, родную землю и родных ему людей с ним разделить. Сытную и хорошую еду с ним почивать и жить счастливо, да чтобы смерть не разлучила их, чтобы каждый видел и завидовал подобному счастью. Ему не стыдно думать об этом, воображать и уж тем более мечтать. Его мечта станет его последующей целью. Оборотень не помнит, как тогда домой вернулся, что заставило его сбежать, как труса, только от вида Кима старшего, который так внезапно в комнату сына своему зашёл. Он думает о том, что если бы ему ещё раз такой шанс предоставили, он бы всё равно воспользовался им, ничего не побоялся бы. Бережёного Бог бережет, да вот только он совсем не дитя Божье. Он задумчиво вечер свой проводит и из своей гримёрной почти не выходит, не хочет лишний раз на людях показываться, а когда Амиция к гостям зовет, то дерзко и непозволительно отрицательно ей отвечает, да просит мысленно об услуге, чтобы его не трогала, и, кажется, та все слышит, принимает и понимает, не лезет больше. Просит лишь о том, чтобы тот вышел на балкон, чтобы виден каждому был и пустоту своей красотой занял. Он в этом деле не отказывается. Услугой на услугу отвечает. Нехилый и богатый гардероб свой раскрывает, да подушечками пальцев по тканям дорогим проводит, каждую на ощупь дегустируя, совсем не торопясь с конечным выбором. Вечер только в самом разгаре. Он мельком своим взглядом по той самой чёрной рубашке проводит, по которой сам инквизитор касался, и себе улыбается от воспоминаний приятных, что ему та ночь подарила. Забыть никогда не сможет и повторить с большим желанием желает. Он останавливается на льняной белой рубашке и тёмных брюках, прекрасно зная, что даже в таком простом сочетании будет смотреться шикарно, и не на долю секунды не сомневается в своих словах, когда оказывается в публичном коридоре со множеством разных гостей. Он проходит вперёд своей вальяжной походкой, не удосуживаясь поднять свой взгляд хоть на кого-то из присутствующих. Со стола со фруктами наливное спелое яблоко хватает и так же неожиданно для всех пропадает, будто его и не было здесь вовсе. — Мне жалко то, как ты теребишь этот жалкий фрукт в своих руках вот уже битый час, прекрати, — Юнги на балкон обширный выходит, где всю округу в огнях видно, и садится рядом с приятелем на свободное рядом с ним место. — Мой мозг уже кипит весь вечер. — Могу это представить, мой тоже вот уже скоро лопнет. — Я только его перед собой вижу. Анку друга своего не понять: он в подобной ситуации никогда не был, да и будет ли когда-нибудь, сам не знает, старается не гадать на эту тему. Их двоих одинокий полумесяц на небе освещает, который скитается по небу и среди звёзд никак своим не становится. Так иронично. Сзади них, в белоснежных приоткрытых дверях, светский приём вот-вот начнётся. Амиция вновь устроила в театре пиршество и развлечения, куда пригласила лишь самых избранных. Юнги как раз вышел оттуда. Он из своих чёрных брюк свёрток из табачных листьев достаёт, что было так похоже на новую модную вещицу, которая приехала к ним из-за рубежа, а называлась она сигарой. Чонгук этого не оценил, но, попробовав однажды, всё же потянулся вскоре за второй, а там и третьей. Снова появилась пагубная привычка, и он надеется, что она сможет всеми способами затмить самую главную — Ким Тэхёна. — Что ты тут тогда делаешь? — он затягивается клубящимся дымом и опрокидывает голову чуть назад, чтобы эта зараза проникла во всё тело и про горло не забыла, как следует его обжечь, и Юнги мазохистом последним себя чувствует, потому что на пике приятного наслаждения находится. Смакует дым и высоко над собой его выдыхает, лёгкие свои освобождая. — А что мне нужно было сделать? — Во-первых, не заговаривать с ним, когда он стащил тебя с площади почти на виду у всех. Во-вторых, не предлагать ему парный танец. Мне продолжать или ты сам закономерность своих действий поймёшь? Юнги никогда и никого жизни не учил: он не любил подобное, да и сам для этого ещё молод был. Чонгук всего лишь младше его на два года, но всё равно ведёт себя так, будто ему все семнадцать, и тогда он бы смог его, возможно, понять, скинул бы всё это на молодую кровь. Только вот Чонгуку уже двадцать два, а он всё ещё продолжает себя подталкивать к опасности и друзей своих нервничать заставляет. — Боже, не продолжай, хватит с меня этих нравоучений. Они в лёгком смехе растворяются, и оборотень понимает, как сильно тосковал по таким дням, когда в городе царило спокойствие. Обычно после такого долгого молчания со стороны церкви ожидалась буря изменений и разных других новостей, которые могли очень разочаровать простых жителей. Разочароваться ещё сильнее могли подобные Чонгуку. Предшествующая власть очень не любит, когда её решения кто-то обсуждает и осуждает, а ещё больше пытается проигнорировать. Инквизиторы будто посменно спят, питаются и за убранством своим следить не забывают, настолько ожесточился режим, а столица не знает. Понятия не имеет, что здесь происходит, потому что только письма о контроле заставляют главный парламент не беспокоиться. Но за красивым фасадом скрываются тени. Сокджин не оставит эту проблему в покое. Он чувствует, что должен что-то предпринять. Его, как и многих других почтённых гостей, приглашают провести вечер в театре Вентадорн, и если быть честным, он понятия не имеет, что забыл в таком месте. У него есть достижения, хорошая работа и имя на слуху у людей по чину выше его, но он никогда не сравнивал себя и людей выше его. Но Амицию он тоже давно не видел. Ему нравилось служить Богу, быть ему божьим сыном, почитать и молиться на него, как это было принято и, может быть, именно поэтому его душу не захлестнула волна зависти и высокомерия. Приехав на место в заказанном лично для него экипаже, он благодарит порученного шафера и направляется к высотному зданию, которое, как и многих других, покорило его с первого взгляда. Вечер обещает быть интересным. «Это место действительно незабываемо» — тут же проносится у него в голове, как только он переступает дорогой порог этого заведения и проходит дальше, сдержанно кивая своим коллегам, которых он успевает заметить и узнать при большом столпотворении. Музыка льется, как вино, и лица блестят в свете канделябров. Чонгуку становится скучно сразу же после того, как Юнги уходит обратно в зал работать, наигранно улыбаться и вести светскую беседу с гостями. Оборотень этого терпеть не может, но встаёт ради того, чтобы потом получить небольшую надбавку к своему жалованию и отблагодарить хозяйке, что та позволила ему побыть наедине с собой непродолжительное время. Он слоняется сквозь помещения и ищет себе идеальную пару на этот вечер. Ничего больше, кроме простой беседы и ничего больше, чем немного лесных друг другу слов. И натыкается на высокий облик, который спину свою ровно держит и взгляд свой старается держать непринуждённо, чтобы не выделяться из общей массы. Это ему и нужно: человек, который, скорее, оказался здесь не по своей воли, который сможет поговорить без лишнего приукрашивания его монолога. — Я могу вам как-то помочь? — он подходит медленно, совсем не торопясь, и чтобы ненароком не испугать этого юношу. — Нет, спасибо, — оборотень подмечает, что тот из себя легкую любезную улыбку выдавливает и отворачивается, вновь устремляя свой взор в другое направление, скорее толпу, которая о чём-то оживлённо разговаривала. — Я могу попросить, чтобы вас проводили к Амиции или тактично это сделать сам, если вы мне не откажите, — Чонгук кланяется чуть в реверансе и лишь ребячество своё держит на узде: знает, что здесь это ни к месту, но и поделать с собой ничего не может. Сокджин молчит, фигуру изучает перед собой и когда танцор перед ним выпрямляется, замечает, как тот хорош своими физическими и внешними качествами. Амиция удивляла: она буквально держала возле себя драгоценные камни, которые блистали у неё на сцене. Он с небольшой задержкой, но все же соглашается, старается при этом держаться в стороне, а если быть точнее, где-то позади мускулистой фигуры, которую было отчетливо видно из-под белого одеяния. В зале царит полумрак, лишь редкие свечи отбрасывают причудливые тени на стены. Чонгук проходит внутрь дорогого зала, куда обычно кого попало не допускают, и сам же расхаживает там, как хозяин: не боится теперь, что ему выговор сделают или как-либо страшно унизят при всех. Амиция вдруг на искупление решила пойти и больше не ведёт себя так жестоко, как это было раньше, буквально пару недель назад. Ей сон приснился, где она на жарком огне варится, а вокруг неё её же бесы крутятся и взвизгивают, как свиньи, которым вот-вот должны брюхо вспороть. Она потом долго с Юнги сидела и исповедовалась тому, впервые о страхе своём дала знать кому-то и доказать, что она не такая уж и жестокая, как это может всем показаться. Анку и слова не сказал, лишь на себя роль духовника впервые принял. Он до сих пор молчит и этот личный секрет у себя в душе хранит, ибо поклялся быть честным и справедливым перед хозяйкой, которая кормит и обувает их всех вместе взятых. Он видит в ее глазах искреннее раскаяние. В мыслях образ Тэхёна ему всплывает и раздумья о том, как тот подобное терпеть может. Чужую боль и переживания, как свои, в себе хранить и переживать с каждым новым ему днём. Встречать новых ослабившихся и давать тем наставления в такой для него юный возраст. Удивляется не в первый ему раз и в душе своей почтение ему оказывает, обещает, что не будет так строг с ним впредь и не будет грубо заговаривать с ним. А Чонгуку лишь остаётся догадываться о том, что же случилось с хозяйкой, потому что сам в эту кашу лезть не имеет права. Это его ни коим боком касаться не должно. — Амиция, к вам гость, — Чонгук свой голос подаёт и встаёт рядом с ней, будто в сторожевого пса превратился. Ей хватает лишь нескольких минут, чтобы развернуться и дальнего друга своего увидеть воочию снова. — Поверить не могу, неужели ты! — её смех хохотом по всему залу расходится, и никто поверить в подобное её поведение не может, лишь гримасы шока изображают да перешёптываться начинают. Она выглядит искренне счастливой, забыв о своей обычной надменности. — Да, вот он стою пред тобой целый и невредимый, — Сокджин ближе подходит и подругу свою горячо обнимает, лишь еле за спину прикасается и меры культурности придерживается, ибо ни он, ни она пока не женаты. — Я правда думала, что ты будешь избегать меня до конца своих дней. — Но, как видишь, я ответил на твоё письмо. — И с чем же это связано, решил невесту себе подыскать или коль со мной увидеться? — У меня плохие новости, Амиция, — её улыбка с губ сползает, и руки по швам опускаются, а глаза гореть тут же перестают. — Что случилось? — Амиция, пора уезжать, тебя и всех твоих подопечных убить могут, головы или конечностей лишить способны только за то, что ты и твой театр существуют. Она знала это, знала и то, что к ней и к другим так все жестоко относятся, но услышать подобное от дорогого ей друга она не могла. Она молчит и слова произнести из себя не может, у нее смелости не осталось больше, потому что она в себя и свои действия вдруг верить перестала. Решила, что беда не достигнет ее и как же она ошибалась. — Ты вообще понимаешь, что говоришь? Да я слышу это каждыми днями за плотно закрытыми дверьми, но все еще нахожусь здесь, в своем доме! — Да выслушай же ты меня! Оборотень всё это время продолжал стоять на своём месте, даже ему было непривычно видеть такую картину. Амиция продолжала держать себя в руках, но была уже на грани того, чтобы поддаться искушению и окончательно разгневаться. Сокджин же был пустым, и сколько бы Чонгук не прищуривался к нему, он всё так и не мог найти полной истины. Он не знает этого человека, а в чужую голову не залезешь. — Пошли все прочь! Её громкий и властный голос по всему помещению раздаётся. Все, кто там находились, вдруг хвосты свои поджали и, дабы не искушать свою судьбу, устремились прочь, чтобы не попасться под горячую руку хозяйки потустороннего. Дорогой зал ослепляет и встречает каждого, кто к нему пришёл, но сейчас он прощается со своими гостями, его услуги впредь не оказались нужны. Стены всё помнят и слышат, они будто люди, которые облик свой изменили и стараются охранять прежний покой. — Послушай, я знаю, что ты можешь мне не верить, но выслушай меня и то, что я тебе скажу. — Я устала слушать поганую дрянь из чужих языков. — Даже от меня? Они резко диалог свой прерывают и друг на друга смотрят, то ли с жалостью то ли с пониманием. Чонгук единственный, кто остался в зале, и смотри на всю эту душераздирающую картину со стороны, не считая пары человек с охраны, которые долг свой смиренно выполняют. Они будто уши свои закрыли и даже не смеют в их сторону смотреть, а оборотень удивляется их терпению не подслушать данную весьма интересную беседу. — Я разговаривал с очень злым и жестоким человеком, ты должна понять меня и поверить, что сейчас всё происходит всерьез. Это не очередная шутка или чья-либо мелкая угроза расправы над тобой и твоими людьми. На кону твоя жизнь, и это самое главное, что сейчас меня интересует. Сокджин дал понять, что останавливаться не собирается, они должны решить данную проблему, ибо на кону жизни. Он переживает не только за свою давнюю и очень близкую ему подругу, но и людей, которых не считают таковыми ни под каким-либо условием. Их город живёт своими правилами, а столица не знает и даже перестала своих людей к ним отправлять, дабы посмотреть на существующий порядок. Для них писем достаточно, а Ларимар в агонии горит и обжигается. Стук в главный зал заставляет их всех тут же резко замолкнуть и друг на друга свои испуганные взгляды перевести, да все самые плачевные сценарии в голове вдруг вообразить. Амиция резких движений не делает и молчать продолжает, лишь на Чонгука посматривает и лёгким движением головы кивает ему, давая немое задание выяснить и узнать, что там в коридоре происходит, пока их там нет. Он неторопливым шагом к массивной двери подходит и открывает её совсем легонько, аккуратно спрашивая охрану, что случилось, и на том же самом моменте выдыхает с облегчением, ибо никого пострашнее на своем пути не увидел. Ему сообщают вдруг о странном и избитом посетителе, что толкует об какой-то наведываемой опасности. — Как он выглядит? — У него каштановые волосы, он одет в достаточно дорогую дворянскую одежду, но на запах и вид он похож на обычного смертного нищего. — Сейчас нет времени с ним возиться, отведите его в северное крыло, чтобы никто не видел, да посадите на замок, чтобы не решил сбежать. — Как скажите. Чонгуку своё распоряжение не нравится, он в душе не чает, кого посмел впустить в данное место и кого сейчас держит под замком. Амиции же говорит, что ничего страшного не произошло, лишь малейшая стычка гостей, которая теперь полностью улажена. Охране поручили каждый чужой вздох и шаг докладывать. Им будто суждено было стать пташками, передвигаться бесшумно и улавливать каждый шорох в холодных стенах для их же собственного блага. — На сегодня хватит, останься на ночь, будь моим другом, и мы продолжим наш разговор завтра. Она резко руку поднимает, заставляя всех замолчать данным жестом, и, совсем не дождавшись ответа, уходит прочь в свою комнату, докладывая сотрудникам, чтобы те разобрались с гостями. Чонгук лишь тяжело вздыхает и просит прощения у инквизитора за такое поведение и устроенную сцену в его присутствии. Только вот Сокджину не нужны извинения, ему нужно правосудие, какой бы ценой ему это бы не стоило. Он принимает приглашение остаться на ночь, только вот желает, чтобы его больше никто не видел из пришедших гостей, и просит об исключительной анонимности его проведения здесь ночи. Чонгук не отказывает, не смеет и на уступки идет, веля каждому, кто видел данного гостя в спальнях для гостей, заткнуться. Оборотень вместе с анку заканчивает разбираться с гостями только к глубокой ночи. Извиниться, да преподнести достойный подарок, чтобы времени чужого не было жалко за такой скудный визит. Амиция обещает разобраться с этим позже, но сейчас просит её не трогать до завтрашнего утра. Приказ остаётся выполненным. Тэхён обречён. Он стоит на коленях, да с закрытыми глазами молитву читает, просит, чтобы Бог его защитил и не дал никому в обиду. Ему тяжело находиться в кромешной тьме с единственной свечой на столе, которая толком ничего и не освещает. Его ссадины на лице до сих пор жгучей болью отдают, а сердце в крови своей же купается от обиды на отца и на этот мир. Он сидит в этом подвале вот уже битый час без еды и без воды, на каждый шорох откликается и ждёт, что к нему вот-вот зайдут, но чуда не случается. Юный священник по комнате расхаживает да руками себя обнимает, потому что невыносимо холодно от сырости становится. Он перед собой ничего не видит, лишь темноту и золотистые глаза, которые горят и смотрят прямо на него, будто никого больше не видят. И он просит, чтобы тот пришёл к нему, спас его из этого заточения. Мольба остается услышана, они будто кровью связаны, и Чонгук чувствует его, не церемонится и просит выйти всех с помещения, да предупредить, что всё будет в порядке и он в безопасности. Он открывает дверь и юношу перед собой видит, только вот лица разглядеть не может и когда подходит чуть ближе, на быстрый шаг срывается да ловит лёгкое тельце в свои сильные и теплые объятия. Чонгук обнимает горячо, сильно, да так, чтобы вдохнуть свежего воздуха сил не было, а Тэхён обмякает. Он не шевелится и, кажется, снова мыслить здраво перестаёт, потому что скучал и желал данной встречи. Они друг другу ничего не говорят, лишь в глаза смотрят и наконец оборотень замечает синяки и кровавые подтёки по всему ангельскому лицу напротив, которое пыталось уворачиваться от пристальных очей всё это время. Его глаза больше не блестят золотом, они кровью обливаются и краснеть вдруг начинают, чем очень пугают инквизитора. А Тэхён опять себя на подсознании ловит, что прежде подобного не видел и уж тем более не чувствовал той силы, что из чужого тела горячей лавиной вырывается. Оборотень вопросов не задаёт, лишь спрашивает, кто подобное с его сокровищем сделал, но ответа не получает. Тэхён боится, только вот понять не может, чего именно. Он никогда отцу плохого не желал, всегда любил и долг сына выполнял, а значит, ничего дороже семьи не должно для него быть, но вдруг появляется Чонгук и весь покой портит, только жизнь насыщает и даёт понять, что нужно жить для себя, а не для кого-либо. — Ты можешь не отвечать, но всё равно я узнаю. Чонгук не церемонится, он на свои сильные руки чужое худое тельце поднимает и дышать начинает прерывисто от подобной близости, краем глаза следит за действиями юного священника и выходит наружу, совсем позабыв, что кто-то может их увидеть. К счастью, лишних глаз и ушей на своем пути они не встретили, Чонгук решил не отводить сразу же человека к хозяйке, а дождаться утра и перед этим вымыть все покрасневшие и опухшие раны на лице пострадавшего от домашнего насилия. Тэхён в смятениях находится, ему не нравится всё то, что сейчас происходит. Он точно не такой встречи желал, и уж точно не хотел, чтобы его кто-то видел в таком неудобном для него состоянии. В особенности это касалось оборотня. С другой же стороны, в грудной клетке происходит что-то неладное: всё стягивается и сжимается в узел лишь только при виде этого зверя, и если реакция Чонгука понятна, то Тэхён, кажется, начинает чувствовать что-то неописуемо новое. Дорога занимает недолгое количество времени, но за это время карие глаза так и не смогли поднять свой взгляд на стены этого такого большого и пугающего здания. Инквизитор был здесь лишь дважды, но каждый раз он замечает в декоре что-то новое, например, статуи, драгоценные люстры и множество мраморных полов, которые уложены по всему периметру театра. Тэхёну нравится, ему нравится каждая деталь, он любит в них всматриваться и каждый раз находить для себя что-то новое, но явно не в этот раз. Он несколько раз упоминает то, что оборотню необязательно нести его, и он может справиться сам, да вот только резкий отказ слышит и съеживается, как ребенок в чужих руках, стараясь больше не перечить чужому принятому решению. Он чувствует себя неловко, а эта тишина между ними только, кажется, пуще прежнего добавляет дискомфорта. Так думает лишь Тэхён, Чонгуку слишком хорошо и комфортно, а уж тем более совсем не тяжело и не трудно. Они, как ночные кошки, обходят все коридоры, где могут показаться или хотя бы находиться люди, поэтому Тэхён в тонкую полоску сжимает свои пухлые губы и старается не издать лишнего звука, а оборотень ловко проходит по коридорам, которые знает как свои пять пальцев. Они направляются в гримерную Чонгука и Юнги, чтобы ни одна душа не узнала, что в данное помещение пробрался незнакомец. Оборотень лихо отворяет дверь и придерживает чужое тело на себе, укладывая руки юноши себе на шею, чтобы тот крепче держался, и инквизитор выполняет данное указание. Их лица находятся в миллиметре, и если Чонгука это не смущает, то Тэхен вот-вот покроется алой краской на своём лице. Они очень тихо входят в комнату, и оборотень так же тихо старается закрыть вплотную за собой дверь, а когда данное действие проходит успешно, он довольно выдыхает и стирает своей ладонью вдруг появившиеся испарины на лбу. Он всем корпусом поворачивается к инквизитору и думает, что делать ему дальше. Нужно срочно бежать и докладывать о том, что в их театре священник и ему нужна помощь, но не всё так просто, он не может этого сейчас сделать. — А теперь, пожалуйста, расскажи в чём дело, — Чонгук говорит тихо и не в целях особой безопасности, а с целью не пугать юношу ещё сильнее. Тэхён сидит на том самом диване и поджимает под себя ноги. Его руки изрядно трясутся, а он всё так же продолжает кусать свои губы. Инквизитор мнётся и не может ничего сказать от стресса и страха, что он пережил, и Чонгук это понимает. Он подходит ближе и садится на корточки прямо перед ним. Поднимает своей ладонью спущенный подбородок и заставляет чужие глаза наконец взглянуть на него, и Тэхён пытается через силу, через дискомфорт, но действительно пытается это сделать. Оборотень ликует в своей душе и в нежной улыбке расплывается, когда на его немую просьбу отвечают. Он убирает мягкие отросшие волосы за ушко и тянется к щеке, чтобы её ласково погладить, но в конечном счёте встает и садится рядом, одновременно приобнимая инквизитора за плечи. В комнате продолжает тишина длиться, которую никто не хочет каким-либо образом прерывать, и лишь лёгкий шум потрескивания огня на свечах не даёт этому месту окончательно погрузиться во тьму. Чонгук не отступает, он давно понял о том, что увидел свою судьбу и она сейчас прямо перед ним сидит. Ему так же больно, как и Тэхёну, он будто на себе все эти побои чувствует и вновь к чужому лицу тянется, а его глаза темнеть начинают. Оборотень своими подушечками пальцев появившиеся гематомы поглаживает и замечает, как лицо напротив вырваться из-за боли пытается. Тэхён не знает, что на того нашло, но подобные касания до жмурящихся глаз доводят, а сердце из груди будто вот-вот выскочит. Ему страшно, но он сидит смирно и подрагивающие глаза вплотную прикрывает, лишь на слух свой чуткий полагается. А Чонгук не хочет медлить, данной ситуацией только в удовольствие наслаждается, своей ладонью к себе чужое лицо поворачивает и губами тянется к нему. Он нежно касается ссадины над скулой и оставляет ласковый поцелуй на израненном лице, а тот поверить в подобное не может. Что сейчас это правда с ним всё происходит. Молодой священник не вырывается, не бежит без оглядки, но ругает себя мысленно за это, потому что под чужие чары попал, смог ощутить что-то невообразимое к человеку рядом с ним, да и человек ли это? Он ярлыков никогда не вешал; знал, что любовь разная бывает, знал и то, что человеческая сущность обманчивой является, но это его не останавливает. Он смелости внезапной набирается и раскрывает свои блестящие очи, что искрятся от детской наивности, и на оборотня со всем любопытством смотрит. Ждёт продолжения. Для оборотня данный жест является что ни на есть зелёным светом, он этой минуты с нетерпением ждал, когда наконец к чужому лицу своими губами сможет прикоснуться и ни на одну секунду не разочаровывается, когда священник ему взаимностью отвечает. Чонгук вновь к лицу ангельскому тянется, но только с большей аккуратностью, ведь чужой взгляд за каждым его действием следит и наблюдет, словно коршун, который до последнего себя защитить желает от чужих лап. Чонгук это замечает и своё слово сказать не забывает: — Я понимаю, что ты до сих пор где-то в глубине души боишься меня, но прошу, не стоит, — он говорит тихо, медленно, да так, чтобы каждое его слово до чужого разума доходило и продолжает: — Я не причиню вреда тебе. Я никогда не смогу ударить тебя или повысить голос, ты не этого достоин. — А чего же я достоин? — Ты достоин того, чтобы тебя на руках носили, руки твои целовали и пылинки с тебя сдували. Чтобы каждый день твоё ангельское имя молвилось по всей стране и обсуждалось, как его хозяин прекрасен. Как он чист и невинен, и как глаза у него красиво светят, словно два драгоценных сапфира, которых больше не найти на этой земле, не сыскать больше. Ты заслуживаешь, чтобы тебя обожали и заботились о тебе именно так, как жаждет твой разум, тело и хрупкое сердце. Тэхён смущенно отстраняется, ибо не привык такую чистую и красивую речь с уст мужчины слышать. Он бы никогда и подумать бы не смог, что ему такое скажут. Молодой священник чувствует, как щеки заливаются румянцем, в улыбке расплывается и невероятную эйфорию в груди чувствует, слышит своё громкое сердцебиение и на одном месте усидеть не может. Руки на свои ноги укладывает и теребит бедную ткань не таких уж и дорогих брюк для его статуса. Чонгук замечает. Он всё видит, все анализирует и подмечает, в каждую новую деталь заново влюбляется. Каждый его жест, тихий вздох, легкий наклон головы — всё это манит и притягивает. Тэхён для него сплошное «да». У него больше нет тех стандартов, на которые он обращал свое внимание, нет больше и тех, с кем он свои вечера и ночи проводит. Больше никто и не нужен ему, кроме Тэхёна. Оборотень свою ладонь к чужим рукам осторожно тянет, и его током пробирает, когда он их касается. Руки, что мягкие, как хлопок, которые расцеловать хочется. Его всего хочется, Чонгук желает его. — Ты заслуживаешь того, чтобы тебе напоминали о том, насколько ты невероятен, насколько ты вдохновляешь и насколько ты прекрасен. Ты заслуживаешь человека, который доказывает своё достоинство не только словами, но и делами. — Где я встречу такого глупца, кто захочет со мной жизнь разделить? — А я похож на глупца? Чёрные глаза буравят напротив, смотрят в душу и будто за горло держат, отпустить не могут. Чонгук и не может отпустить, а если бы и отказался от чувств своих, то давно бы на дне океана плавал без имущества своего дорогого. Только вот он готов, как верный волк Тэхёну служить и возле его ног, как псина, валяться. Он готов отдать ему всё – свою жизнь, свою силу, свою бессмертную душу. Эти мысли его не покидают, он священника своим хочет сделать, пометить всего и каждому в лицо сказать об этом, но получится ли? Даст ли тот ему надежду на что-то большее? — Видимо, да, раз ты связался со мной. Тэхён отталкивает; не физически, но своими словами понять даёт, что это ни к чему хорошему не приведёт. Правда Чонгук не намерен сдаваться, он будто сигнал «стоп» потерял и действовать вовсю хочет. Он чужие руки в свои уверенно берёт да по костяшкам своими губами мажет, каждый контур целует невесомо и насытиться не может, ему мало этого.Он хочет почувствовать вкус его кожи, ощутить тепло его тела, услышать его стон.Каждый из них это понимает и оторваться не может, они наконец могут тайные чувства друг к другу проявить, и Тэхён сдаётся. Он льнёт ближе к чужим и таким сильным рукам и сам голову теряет, на соблазн ведется, и оборотень никуда не спешит, не хочет спугнуть.Он чувствует его дрожь, его нерешительность и наслаждается властью, которую имеет над ним. В помещении лишь свечи горят на старых подсвечниках, а вдоль комнаты мебель антикварная расположена и больше никого, кроме их двоих. Они с головой утопают в чувствах и дают друг другу молчаливое согласие, когда Чонгук подсаживается ближе и неопытного священника на себя тянет. У Тэхёна руки и ноги подрагивают, этого нельзя не заметить, и оборотень к чужому ушку довольно тянется, шепча произносит, что рядом и что в обиду никому не даст. Его горячее дыхание опаляет нежную кожу, заставляя Тэхёна вздрогнуть. А инквизитор верить хочет и позволяет свою шею расцеловывать. он голову в сторону тянет для общего удобства и нижнюю губу закусывает, когда Чонгук не сдерживается и кусает легонько. В этой комнате связь запретная происходит, и каждый свою голову рискует потерять, но чувства и соблазн были всегда выше между влюбленными. Другими словами этих двоих и не назовешь. Оборотень продолжает своими губами по чужому телу водить да касаться тех мест, которых ему не позволено. Только от этой мысли, что он запретный плод вкушает, ему голову сносит. Он оставляет легкие засосы на бледной коже, метки, которые никто не должен увидеть. — Мы должны прекратить, пока нас никто не нашёл, — данная фраза даётся тяжело молодому и разгоряченному телу от таких ласк, что ему сейчас дарят, но он всё же думает о своей безопасности. Оборотень и сам это понимает, да вот только отстраняться не желает и не думает об этом, продолжает свое начатое дело. Он не может остановиться, его разум затуманен желанием, его тело требует большего. Его большие ладони лезут под чужую рубаху,чувствуя тепло кожи под пальцами,а сам он пододвигается ещё ближе, почти вплотную, сокращая их расстояние до минимума. Чонгук остановиться не может, будто сейчас, если инквизитор уйдет, то его вся жизнь под землю провалится. Он там с бесами да с демонами на огне танцевать будет, для самого дьявола готовиться. Голова тяжелеет, а рассудок затмевает вместе с ним же, но он продолжает. Продолжает обнаженное тело поглаживать, а сам к чужому лицу тянется, в уголок губ целует.Этот поцелуй – обещание большего, обещание страсти, обещание греха. Тэхён тяжелый вдох сдержать не может и ещё больше подгибается под лапы хищника напротив. Свиньей с красным залитым яблоком во рту себя представляет и ругает себя, что так рано сдался. Он поделать ничего не может и потерять сознание от близости боится, поэтому сам льнет, словно котенок. Руки свои на чужой шее располагает и за волосы темные хватается, от чужого взгляда сердце своё теряет. Его ладони слегка потрясывают, но он обнимает оборотня за лицо, нежно по щекам своими большими пальцами водит и искушению поддается. Чонгук первый шаг вновь делает и губы чарующие целует, их сладостью наслаждается и больше мест, потаённых под одеждой. Сам себе приказ отдаёт: остановиться, и внутренний зверь выть хочет. Он сам себя растерзать хочет за то, что сладости лишается, но целовать продолжает мягко и ласково. Тэхён свой корпус приподнимает и с большой неопытностью Чонгука в поцелуй вовлекает, а тот лишь забавляется с такой картины. Это не похоже на похоть или пошлость, они вдвоем в этом обворожительном чувстве забываются. Каждый целует по-разному, со своим особенным напором, смыслом и мыслями тоже. Они друг в друге тонут с головой прямо сейчас, будто в океане чувств нагишом купаются и от луны сверкают, что их сейчас освещает. Чонгук отстраняется первым и точку на этом ставит, но мысленно себе обещает, что позже обязательно продолжит, как удачный момент попадётся. Он Кима до небес вознесёт, и если ему не попасть в рай за облик чудовищный, то вот он, ангел-хранитель его личный, любимый и желанный. Он смотрит в глаза Тэхёна и видит в них отражение своей собственной души — израненной, но все еще способной на любовь. — Я помню твои глаза, большие и серьезные в нашу первую встречу. Сейчас я вижу тебя настоящего, хрупкого и обруганного своим же отцом, — Тэхён глаза свои удивлённые поднимает, понять не может, откуда тот догадался, и спросить уже хочет, но оборотень не даёт. Он указательный палец к его губам подставляет, молчать и выслушать его просит. — Ты не будешь впредь боятся, помни это и повторяй каждый раз. Ты моё солнце, и только ради тебя я по утрам встаю, только ради тебя жить продолжаю. — Чонгук видит в глазах Тэхёна боль, которую тот тщательно скрывает. Ему хочется стать его щитом, его опорой. У инквизитора слёзы подступают от слов подобных, от того, что он кому-то, кроме отца, важен, да и важен ли он ему? Тэхён на этот вопрос больше ответа не находит, у него в груди для него сердца больше не находится, он больше не чувствует от него чувств родительских. И только эта мысль его до боли жгучей и капель с глаз больших доводит. Слезы предательски обжигают, и он лицо свое опускает, боится, что за свои настоящие эмоции и здесь получит, страх не может унять так просто. «Неужели возможно быть кому-то нужным?» — эта мысль пронзает его, словно луч света во тьме. Только вот чужое прикосновение чувствует и ощущает, как его тянут в объятия надежные, успокаивающие. Чонгук не отпустит, он каждую слезинку сам лично вытрет и самую маленькую пылинку с чужих волос сдует, покажет, что такое любить и только рядом будет с ним. Никогда обидеть не сможет, иначе лично себе язык и руки отрежет. Он хрупкое тельце обнимает и мантру тому на ушко читает, как тот важен и любим ему, а инквизитор глаза свои больные от слёз прикрывает. В этих объятиях Тэхён чувствует себя в безопасности, словно впервые в жизни он нашёл себе дом. Чонгук смотрит на спящего Тэхёна и понимает, что готов отдать за него все. Он клянется себе, что сделает все возможное, чтобы этот ангел больше никогда не плакал.
