Глава Ⅸ
29 октября 2023 г., 14:21
«Я готов всю жизнь сидеть на коленях перед тобой, как паломник у святыни, в поклонении перед твоим светом, твоей неземной прелестью, твоим божественным сиянием. И каждый мой вздох будет молитвой, каждое биение сердца — песней в твою честь».
Все мы выяснили и узнали за многие годы, что основной задачей инквизиции являлось определение, является ли обвиняемый виновным в ереси или в других грешных преступлениях, подлежащих рассмотрению органами инквизиции. Есть сами палачи, но где же тот самый верховный судья, который указывал бы на такие громкие и утвердительные приговоры? Именно этот довод приводит в пример напротив сидящий Сокджин Амиции. Они сидят так уже очень долго, примерно два часа или даже три, возле горящих свечей и всё старательно обдумывают, анализируют и тщательно обговаривают. Им необходимо написать письмо в столицу и подобрать правильные слова, чтобы выразить всю страшную истину на обычном листе бумаги. Объяснить и рассказать всё в самых мельчайших деталях, чтобы никто даже не мог усомниться в неправоте этих событий. — Мы должны найти подходящего человека, который сможет выехать из города и доставить письмо полностью невредимым, — его лицо мельком освещает ярко-оранжевое пламя, а длинные и худые руки тянутся за пером с чернилами, которые лежали в глубине стола где-то за книгами. Он замечает очень много разного антиквариата в её кабинете и сам себе удивляется, откуда это всё у неё появилось. Она замечает. — Хочешь спросить, не украла ли я всё это? — она посмеивается и прикрывает улыбку своей ладонью, показывая свою аристократическую манеру. — Совсем нет, мне лишь интересно узнать об этом всём поподробнее, — в ответ на её слова улыбается и взгляд переводит обратно, когда неловкая пауза между ними наступает. И она расскажет. Расскажет обо всех вещах и обо всех картинах, что так в открытую на них сейчас смотрят. Она рада говорить об этом с увлечением, упоминать каждую мелкую деталь и подмечать, как сильно дороги ей некоторые предметы. Картины, на которых полотна цветов изображены, или вот на той, где тёмный-тёмный океан поглощает в свои объятия одинокий корабль. Она почему-то себя с ней ассоциирует и говорит, что паутина сегодняшних событий её так же с головой погружает. А Сокджин внимательно слушает, перебивать не смеет. Время к полночи движется, а эти двое ещё не спят и расходиться не намериваются. Чонгук тоже не спит, он уже десятый коридор обошёл, но так до сих пор своего ненаглядного не смог отыскать. В северное крыло мчится и на самый-самый верхний этаж поднимается, тяжёлую дубовую дверь отворяет, которая скрипом о новом прибывшем госте оповещает. Тэхён это слышит и проигнорировать не может, ведь на секунду страшно становится. В голове уже сцена успела промелькнуть, как его ругают и с позором из этого помещения выгоняют. Он чуть расслабляется, когда знакомое лицо видит, но всё равно отходит чуть подальше, ведь кровавая бойня до сих пор в голове у него маячит и о себе напоминает. Оборотень замечает и за собой аккуратно вплотную дверь закрывает. Руки за спиной своей крепкой держит и лишь глазами своими янтарными по телу любимому водит. Он видит его и моментально расслабляется, ведь только от одного его присутствия ему настолько хорошо становится. — Я могу подойти? — Даже, если я скажу «нет», ты всё равно это сделаешь. — Нет. Я не сделаю подобного, если ты этого так сильно желаешь, — он проходит вдоль стены, касается своей крепкой спиной шершавые и старые стены. Один за одним ноги перебирает и движется так по керамическому полу, словно плывёт. Чонгук сокращает расстояние очень медленно, почти подходя вплотную, но останавливаясь при вытянутой руке. — Я больше не сделаю того, чего ты не хочешь, — губами движет и со страхом внутренним произносит, а ведь так его к себе притянуть хочется. Поцеловать с чувствами, да обнять крепко-крепко. Тэхён ничего не произносит. Он возле напольной рамы и окна, открытого настежь, стоит, а его фигуру тонкую светлая луна освещает. Инквизитор, словно вознесённый принц, перед ним сейчас стоит, и он ничего поделать с собой не может. Не может он от такого дара взять и отказаться вдруг, ведь все слова окажутся пустыми, все приведённые доказательства о его совершенстве станут совершенно ничем в один миг. Тэхён не хочет сейчас отношения выяснять какие-либо, он морально истощён, если уж говорить открыто и честно, а уж о большем и думать не хочется. — Здесь очень красиво, — он решается голос подать, и Чонгук клянётся, что слышал, как он дрогнул прямо сейчас. Это вызывает у него умиление, это его сердце сейчас очень сильно волнует и трогает. Он так счастлив этот родной и бархатный голос сейчас слышать. — Почему в этой комнате всё выглядит таким заброшенным? — он искренне интересуется этим. Они находятся в старой музыкальной комнате. Здесь на каждом шагу старые музыкальные инструменты раскиданы, до сих пор никем не убранные. Сюда больше никто не заходит после большого пожара в театре, который случился спустя несколько лет после открытия. В северное крыло никто не заходит, и ничья нога сюда не ступает без разрешения хозяйки. Амиции на её день рождения подарили шикарный лаковый рояль, она чуть ли не каждый вечер устраивала здесь различные светские мероприятия и беседы, пока врагов не нажила себе. Говорят, что после этого события она усомнилась в честности и доброте других людей, совсем позабыв о том, что не все бывают такими чёрствыми и лицемерными. С того дня прошло очень много времени, и она соврёт, если скажет, что давным-давно позабыла об этом происшествии. До сих пор помнит. Чонгук рассказывает эту историю, которую сам слышал от других его коллег. Он лично всего этого не видел, но охотно верит каждому слову, потому что это действительно похоже на правду. Оборотень следит за каждым мускулом на чужом лице, пока рассказывает, и замечает, как инквизитор пристально смотрит на то самое полуобгоревшее фортепьяно. Его глаза следом скользят по скрипкам и секции с саксофонами. Он также замечает в дальнем углу и совсем старые пианино, на которых учились играть музыканты и работники Вентадорна. Всё это было похоже на сказку, ведь не может быть такого, чтобы это всё бросили на своих местах и просто ушли, закрыв все двери. К сожалению, так бывает и происходит по сей день не только с ненужными вещами, но и с ненужными людьми. Их привыкают закрывать на замок и больше не подпускать к себе, чтобы они больше не видели ни нас, да и никого бы другого тоже. Это похоже на нашу реальность, на то, что происходит в нашем мире прямо сейчас, и как бы ни было грустно, от этого не сбежать и не спрятаться. Чонгук замолкает, когда его рассказ подходит к концу. Он подходит к этому роялю и садится на саженную банкетку, совсем от этого не брезгуя. Раскрывает чёрно-белые клавиши и проходится по ним своими пальцами, задевая каждую из них. Оборотень очень давно и никому не играл, но сейчас это дикое желание вновь у него появилось. Он обрадовать Тэхёна хочет и хочет окунуть его в искусство, в свою родную среду обитания. Ведь именно этим он живёт, именно это ему какой-то смысл приносит. Patrick Watson — Je Te Laisserai Des Mots (Piano Classical Version) Оборотень играет лёгкую мелодию, он начинает с одной руки и добавляет к ней же ещё одну, чтобы клавиши звучали чётче и громче. Ему совершенно всё равно, если их кто-нибудь услышит — это совсем не его забота, он отдаёт это время своей любви и хочет, чтобы она насладилась живой музыкой в его окружении. Тэхён всегда был далёк от подобного рода творческой деятельности. Он никогда не пробовал играть на чём-то подобном, а уж тем более петь или танцевать, как это сейчас становилось модно в их стране и городе. Он понимал, что высокорождённые люди очень любили развлекаться именно так, в кругу своих близких приближённых, но простые смертные не могли себе такое позволить. К такому же кругу относился и Тэхён, даже если он и был священником, то уж точно не от жизни простой и своего желания. Чонгук сам выходец из такого же сословия, но в чём суть: он делает это всё за деньги и за свою некого рода уникальность. Он — существо неземное, таких, как он, должны вообще на руках носить, а не с пиками возле театра караулить. Зависть приходит к нему, когда он узнаёт, что в столице таких, как он, совершенно не трогают, а даже помогают и навстречу приходят, если оно того требуется, а что у них? У них не небо голубое над головами, а что ни на есть грозовая туча, которая ни на минуту не успокаивается. Сейчас в такой час это совершенно всё поверхностно. Его игра серьёзнее и сердитее получается, когда он в голове своей все эти мысли прокручивает. Тэхён на месте стоять не хочет. Он садится к нему совсем рядышком, своим плечом чужое ненароком задевает, но это совершенно Чонгуку не мешает, он, наоборот, только данному навстречу шагу радуется. Инквизитор глаза прикрывает и набирает воздуха полной грудью, он расслабляется в этой мелодии и от запаха уже ставшего родного человека. Они оба понимают, что всё произошло слишком быстро, что всего этого не могло и случиться, если бы не Тэхён и его большое тёплое сердце. Он пришёл тогда к нему на помощь, захотел помочь, чтобы Чонгук быстрее уходил оттуда и не смел свою истинную сущность показывать. Оборотень этому только рад сейчас, ведь всё могло бы быть совершенно иначе. Его бы, скорее всего, сейчас в живых бы не было, и кому бы от этого легче стало? Не знает, но предполагает и клыки свои мысленно точит. Он окунается в мелодию и слегка что-то себе под нос напевает. Инквизитор узнаёт французские слова и удивляется вот уже в какой раз за этот вечер. Тэхён глазами пристально следит за чужими руками, как те профессионально каждую ноту отыгрывают, ему безумно нравится, и он наконец этим вечером расслабляется. Он замечает то, с каким облегчением опускает свои плечи, ведь чувствует себя в полнейшей безопасности сейчас, и чуть легко улыбается. Представляет себя сейчас не здесь, в этом обгоревшем старшем помещении, а где-нибудь на зелёном полевом лугу. Там, где много-много цветов различных ярких. Там, где птицы свои песни поют и где солнце своими лучами ему улыбается. Он так мечтает о подобном спокойствии: без отца, без своего руководства, но с Чонгуком. Именно с ним желает счастье своё познать. Оборотень прекращает свою игру. Он аккуратно задерживает свои пальцы на клавишах, а после так же аккуратно встаёт со своего места: для него пытка — сидеть вот так и ничего не делать. Пытка — смотреть на Тэхёна и видеть, как тот борется со своими сомнениями. Он, кажется, скоро на колени перед ним падёт, лишь бы доказать, что он не врёт и никогда о своих намерениях не врал, и инквизитор разрушает это угнетающее молчание: — Я был вынужден, так сказать, сегодня утром. Те слова были искренне, — замолкает. Он вновь руки свои сжимает и дёргает их, потому что трудно. Трудно с мыслями этими собраться и всё, что внутри него есть, вот так рассказать просто. — Я сказал это, чтобы ты перестал думать обо мне, чтобы всё это забылось… Я просто хочу сказать, что так ты бы не был в опасности, — договорить не дают. — Тэхён, скажи, пожалуйста, когда я просил тебя думать о моей безопасности? — Но разве я не должен думать об этом? — А у тебя есть все основания на это? М? Скажи мне. Чонгук злится. Злится на чушь подобную. Он отходит от раскрытого окна и обходит фигуру, что так и продолжала сидеть за роялем, чтобы встать перед ней. Свежий воздух и сквозняк не помогают, он тянется к верхним пуговицам своей рубашки и расстёгивает две верхние, и только после этого чувствует хоть какое-то облегчение. Полной грудью вдыхает и ответа чужого с нетерпением ждёт, выжидает. — Разве мы не говорили о том, что чувствуем к друг другу? — А ты хоть раз говорил мне о том, что я тебе нужен? — Чонгук присаживается перед ним, колени одной рукой разводит и между ними умещается, чтобы ещё ближе к нему находиться. — Я говорил о том, что мне сложно, но ты меня не понимаешь. — А я говорил перестать отталкивать меня, Тэхён. Ты не послушал, ты снова это сделал. Ты снова заставил меня забыть о всех принципах морали, — он отводит взгляд, с надрывом дышит и вновь к лицу любимому поворачивается. — Я не прав. Здесь нет твоей вины, и я не могу говорить то, что это из-за тебя я набросился на другого человека. Не могу. Он встаёт на ноги и отходит. Ладонями в волосы свои смольные зарывается и шипеть начинает. Скалится на стены и готов снова свои руки об них разбить, ему их сейчас совсем не жалко. Он со своей раздражительностью сделать ничего не может. Его попросту не слышат и понимать никак не хотят, он устал быть птицей, что каждое слово повторяет десятки раз. Тэхён не идёт навстречу, так зачем стараться, так зачем какого-то чуда от него ждать? Инквизитор вздрагивает, когда оборотень старые инструменты переворачивает. Пинает их перед собой, чтоб не мешались, и снова всё на своём пути рушит. Взгляд его полон ярости и разочарования, а внутри кипит самая настоящая бурлящая вулканическая гневная лава, которая грозила вырваться наружу и уничтожить всё на своём пути. Он был на грани потери контроля, на грани сломленных нервов. Но постепенно, с каждым разбитым объектом, с каждым взрывом злости и боли, Чонгук начал осознавать глубину своих эмоций. Сквозь пелену разрушения проглядывал шанс на исцеление и преодоление. Он понял, что только отпустив своих демонов, сможет найти истинное счастье и мир. Тэхёну невыносимо за этим наблюдать, он знает, что не прав, знает и ничего для этого не делает, но как можно? Как можно строить своё будущее, когда знаешь, что оно не сможет наступить? — Остановись, — он встаёт со своего места и ближе подходит, только вот его не слышат совсем. Игнорируют. — Прошу, остановись. Тэхён пытается ухватиться за чужие ладони, он дёргает чужие руки и подходит в этот раз вплотную. Он прикладывает большие усилия для того, чтобы развернуть оборотня на себя, и у него получается это со второй попытки. — Прошу, хватит, — умоляет его остановиться. Инквизитор ладонями к лицу тянется и за щеки на себя поворачивает, заставляет в его глаза посмотреть. Только вот это в планы Чонгука не входило, в этот раз он сам отталкивает от себя человека и пытается уйти, чтобы самому успокоиться и прийти в себя где-нибудь в спокойном и тихом месте. — Будь смелым до конца и неси ответственность за то, что я жить без тебя не могу, — громкий голос отчаяния заставляет остановиться на выходе. Тэхён не теряет данной возможности и скорее догоняет его. Вновь на себя поворачивает и слезами чужую рубашку пачкает. Он со всей своей любовью обнимает крепкое тело и не может отпустить, ему необходимо избавиться от этих эмоций, даже если это его удручающиеся слезы. Оборотень теряется, но с такой же силой к себе прижимает, оглаживает ладонями заплаканное лицо и старается полностью избавить его от слёз. Они оседают вместе на пол, когда стоять уже сил не находят, и вновь так же сильно льнут друг к другу. Изливая реку слёз, проникающих в самую глубину его души, он не может справиться с тяжестью, гнетущей его сердце. Беззвучные вопли и истинная печаль в его глазах пронизывают пространство, скалывая невидимый шрам на красивом танце их страсти. Боль, непостижимая и непреодолимая, уносила его мысли и чувства, заставляя его рыдать и погружаться в бездонную пустоту. — Не плачь. Не плачь. Не плачь, — Чонгук словно мантру читает и старается всеми силами любимого юношу успокоить. Он губами тянется к его лицу, целует его скулы, щёки и подбородок, по которым сильными ручьями слёзы катятся. — Мы уедем отсюда, мы заживём заново, и никто нас не найдёт, перестань плакать, мой ангел, — оборотень себе указание даёт: чтобы ни случилось, но жизнь Тэхёна сохранить, оберегать и защищать его как зеницу ока. Чонгук аккуратно приближается и вновь нежно прикасается, но только теперь к его губам, мягко и страстно испуская жаркие поцелуи. Этот контраст между нежным поцелуем и горькими слезами создавал мистическую гармонию, словно два элемента, противоречащие друг другу, объединялись на этой пылающей сцене, заставляя их души колебаться в бесконечном противостоянии эмоций. И лишь после этого Тэхён смог прийти в прежнее состояние.***
В это же время ночной патруль обходит весь город. Старший Ким оказался не только бесстрашным, но и чересчур смелым. Он долго думал, что ему делать и как людей заставить поверить в его слова. Думал и наконец придумал. Ему жизни сына не жалко совсем: пусть что хотят с ним делают, хоть на адовом огнище сжигают — плевать. Он не обязан за этим глупым мальчишкой бегать и доказывать ему, кто прав, а кто виноват. Он взрослый, сам должен его понять. Он первым делом направился писать донос на своего родного ребёнка, сказать всем и сообщить, что Ким Тэхён, его несостоявшийся сын, с магией играет и служит другим людям. — Друг мой, ты понимаешь, что ты своё чадо больше не спасёшь? — Понимаю, но я верю лишь в нашего Бога, Господь поможет моему сыну покаяться во всех его смертных грехах. — А у тебя самого нет никаких грехов? — Патриарх, на что вы намекаете? — Когда одному поколению не удаётся передать Божьи законы следующему, общество быстро приходит в упадок. Родители несут ответственность не только перед своими детьми, но и перед Господом за выполнение Его поручения прививать Его ценности и истину в их жизни. «Воспитывать их в учении и наставлении Господа» означает, что родители должны воспитывать своих детей так, как Бог воспитывает нас. Разве я не прав? Лишь одного осуждающего взгляда патриарха хватает для того, чтобы этого человека больше не смели уважать в стенах церкви. Старший Ким вышел из главного зала с позором, и с позором будет казнён его сын. Тёмное, страшное, синее и печальное небо накрыло весь Ларимар. Этот человек, что является отцом для ещё живой души, не может взглянуть даже на небо, ведь небо плачет вместе с Тэхёном. Родитель безгрешной души это ощущает, слышит на подсознании дикий и отчаянный крик своего ребёнка, но идёт дальше, не оборачивается. Его ноги заплетаются в пучине грязи, а тёплые сапоги не спасают от холода и сырости. Он жене обещал быть хорошим отцом и любящим мужем, но как жаль, что его волнует только своё положение при людях. Он направляется в ближайшую из таверн и плюёт на все приличные устои. О каких правилах может идти речь, когда он сам своего ребёнка в чудовищные лапы церкви отдал. Тот самый факт, что его больше не ждут на службе, всё больше и больше злит: «Господь тебя отпускает, отпускаю тебя и я. Ты ценный учитель для всех наших учеников, но такой родитель не может больше служить своему отцу». Он заходит в душное помещение и садится за свободный столик. Где-то в глубине зала играют местные музыканты, а в другом конце девушки развлекают своих гостей. Какой позор. — Не могу поверить, кого я здесь вижу, сам слуга Господа Бога к нам пожаловал. Не ты ли являлся тем, кто осуждал такие заведения, как моё? — взрослая и по своей натуре красивая женщина подошла к нему. Она сразу его заметила и сразу поняла, что здесь кроется что-то не то. От неё не спрячешься, она всё слышит и всё знает, этим и располагает к себе неподобающих людей. — Не судачь мне на ухо, Валерия. Иди, куда шла. — Я говорила тебе, Бернард, что ты ещё пожалеешь о своём браке с чужестранкой. Ты даже ради своей службы, а не ради неё имя католическое принял. — Она, сложив руки на плечах, легонько посмеялась, но продолжила свои мысли: — Сумин была красивой девушкой, но оставила после себя такого никчёмного отпрыска, которого прямо сейчас ищет весь город. — Последние слова она произнесла очень тихо, прямо рядом с его ухом, наклоняясь всё ближе и ближе. — Он мне не сын, а я больше не имею Всевышнего отца. Всё кончено, Валерия. Мой сын скоро встретится с моей ненаглядной женой, а я должен ещё пожить и для себя, — оскал, что отразился на его лице, был нечеловеческим, такие же глаза были у его давней спутницы. Уж теперь им никто и ничего не должно помешать. Эта тёмная ночь, кажется, длится вот уже всю жизнь. Слухи расползаются слишком быстро, а те, от которых зависит чужая жизнь, ещё быстрее. Люди словно звери: готовы напасть на беззащитного, дабы растерзать его и утолить свою жажду в непотребностях. Агония человека начинается там, где слова стихают и оставляют лишь море непостижимых чувств. Это пространство, где точность и ясность переходят в мутные оттенки смыслов, и сердце борется с разрывами, крушением и разочарованием. Это заставляет взглянуть на истинные тёмные уголки собственной души и соприкоснуться с переплетением боли и наслаждения. Во время этой несправедливости эмоции людей становятся все более уязвимыми, но именно в этой уязвимости они обретают нерушимую силу и страсть. Истинной моралью является то, что в основе этого лежит эгоистический уклад мышления, который указывает на то, что положение одного человека можно улучшить, только жертвуя другим. Наше общество давно запуталось в вязкой сети предрассудков и безразличия к ближнему. Церковь сама это всё упустила, и кому, если не ей, нести полную ответственность за весь тот устроенный беспорядок в этом тихом пока что городе. Чей же будет одинокий голос, поднятый в защиту справедливости, проникнувший сквозь тиски безразличия и который сможет вознестись до небес?***
Юнги мчится через весь город обратно в театр. Он не успел сделать и шагу в центре города, как его тонкий слух расслышал новые сплетни и россказни людей. Анку обещал себе ещё в прошлый раз не вестись на пустые разговоры бедных граждан, но когда он уловил такое знакомое имя с чужих уст, ему стало нехорошо. Его глаза буквально поползли наверх от такого совпадения, которому случится было априори невозможно. Он больше не знал человека по имени Тэхён. Он больше не знал того, кто смог сбежать от своего собственного отца. Он всё понял, и он должен был бежать обратно, пока у него есть хоть какое-то время. К театру вот-вот скоро придут люди, и его прямой обязанностью является всех предупредить и сообщить об грядущей опасности. Сцена театра окутана густым мраком, пронизанным лишь мерцающим светом горящих свечей вокруг. Люди, сидящие на деревянных старых антикварных стульях, напряженно оглядываются и вглядываются в лица друг друга в ожидании непредвиденной опасности. Вспыхнувшие пламени свечей отбрасывают танцующие тени на стены, создавая жуткую атмосферу. Каждый взгляд, у каждого сердца, у каждого дыхания одна общая мысль: опасность. Люди не спят, не отдыхают и не позволяют своим векам опуститься. Их глаза, наполненные страхом, метят по залу, будто бы ожидая, что в любой момент их тайна будет обнаружена и их жизни будут вот-вот прерваны. Какого это — жить в пучине страха? Какого это — каждый день бояться? Эти существа — герои, самые что ни на есть сильные олицетворения добродетели и невинной души, Сокджин так думает и не может в этом усомниться. Сияющие свечи кажутся единственным укрытием в этой безумной ночи, их пламя даёт надежду. Но даже оно, кажется, ведёт себя странно, словно играет с ними в коварную игру. Они почти потушены влажным воздухом, подобно тому, как пар покрывает зеркало, и мерцают так, словно сотворённые порочными руками самой смерти. Сама Смерть здесь стоит. Источник угрозы до сих пор не явился, но каждая импульсивная вспышка свечи вызывает панику без оснований и повода. Слухи настойчиво скользят вокруг, распространяются, подчиняя под себя каждый разум. Они говорят о приближении опасности, о наступающем конце, о хранителях зла, неотвратимо движущихся к тому, кто осмелится остаться незамеченным. Но свет свечей продолжает мечтательно играть свою роль в зловещем танце, наполняя воздух медленным движением и светом. Никто из них не думает о поэтике этой картины, о красоте мгновений. Они просто хотят жить. Позволить своим сердцам продолжать биться, оставаться в поле зрения, чтобы не стать ещё одной жертвой неотвратимой трагедии. Юнги заходит внутрь и не может поверить, он не слышит ни единого звука, неужели опоздал? Он облегчённо выдыхает тогда, когда находит всех целыми и невредимыми в главном театральном зале их дома, ибо по-другому он это место никак не может назвать. Прошло очень много лет, как он сюда пришёл, и ни одна человеческая душа не сможет выгнать его отсюда. — Успокойся, Юнги, мы целы. Всё в порядке, — Амиция первая подаёт свой голос, и анку нужно для начала хорошенько присмотреться, чтобы заметить её в глубине этого по-настоящему большого и величественного зала. Только сейчас он может рассмотреть и заметить, как он красив. Видит, будто впервые, и сам себя ругает за то, что на такие простые вещи никогда не обращал внимания. Счастлив тот, кто может разглядеть красоту в обычных вещах: там, где другие ничего не видят. Всё прекрасно, достаточно лишь уметь присмотреться. — Эти сволочи рано или поздно придут, а мы сидим здесь и даже сделать ничего не можем. — Ты должен поехать и отвезти письмо в столицу, верховный судья должен знать, что здесь происходит, — хозяйка, не церемонясь, сразу же встаёт со всего места и медленными шагами доходит до и так бледного анку. Она улыбается печально, но так искренне верит в то, что сможет изменить хоть что-нибудь. — Юнги, я поручаю это дело тебе, — она достаёт из кармана своего велюрового чёрного халата письмо и дрожащими руками протягивает ему в руки. — Вы ведь знаете, что я не могу. Как я брошу вас всех здесь? — Ты не бросаешь, ты выполняешь свой долг. Можно отчётливо расслышать невыносимое напряжение и тишину в этих мрачных стенах, но входящий под руку оборотень с инквизитором разрушают её. Разрушают своим видом и действиями, которым было нельзя случиться. Чонгук уже заявил права на этого человека, так теперь пусть это видит каждый сидящий здесь. Пусть смотрит и понимает, что любовь его не сказочна, что чувства его честны и что он никогда этим глазам большим добрым соврать не сможет. — Я буду здесь, пожалуйста, не волнуйся. Пока я жив, это место никто не тронет, — и этими словами он ставит точку. Оборотень подходит к давнему другу почти вплотную, тем самым сокращая их расстояние до минимума, и кладёт тяжёлую ладонь ему на плечо. Он ждёт ответного знака, но его не происходит. Будто игнорируют. После инцидента с Хосоком они не могли спокойно всё обговорить, но вот момент настал, и он надеется, анку не станет его избегать. — Вот кому-кому, но тебе я боюсь оставлять это место. Чонгук, это наш дом, — Юнги громко и отчётливо произносит эти два последних слова. «Наш дом». И отходит, его вновь ранят до глубины души, вновь разочаровывают. — Юнги, сделай это и спаси наш театр, спаси наши души, — Чонгук отходит, он больше мешать не смеет им всем здесь. Нужно будет, и он уйдёт, уйдёт туда, куда глаза глядят, но лишь для того, чтобы его не осуждали и не смотрели глазами мрачными. Не смотрели так, будто это он во всех смертных грехах их виновен, потому что он не виновен. Он никогда виновным стать не сможет, потому что не он здесь главный злодей, не он. И эта обида в душе и его груди вновь заставляет всё сметать на своём пути. — Хорошо, я отправлюсь прямо сейчас. Амиция, устройте завтра концерт. Устройте шоу, отвлеките их город, и если они придут убивать, так пусть убьют всех на сцене. Она будет нашей могилой. — Вы слышали, что он сказал? Так не стойте же! Немедленно вешайте афиши на улицах города, завтра наш последний день, и если это правда так, то мы должны закончить его как полагается, — бурные крики и торжественные аплодисменты лишь только раззадоривали артистов к концу этого долгого дня. Хозяйка впервые с последнего шоу почувствовала настоящее облегчение, а её речь заставила всех подчинённых встать и начать массово готовиться к завтрашней пьесе и танцам. Чонгук ровно так же, как и Тэхён, решили уйти подальше от чужих глаз, и стоило лишь оборотню вновь взять его за руку, как их останавливает громкий женский голос. — Чонгук, останься, — эта фраза заставляет всех на секунду замешкаться, но после снова продолжить собираться впопыхах, и вот, когда они остались одни, она продолжила: — Я теперь знаю, что ваши сердца объединены нитями судьбы. Знаю и то, что ты сделал со своим коллегой и давним другом, — она остановилась и прошла снова к своему месту. — Живите счастливо, любите друг друга и докажите всему миру, что ваша любовь готова спасти эту бренную страну алчности, — и на её губах засверкала искренняя улыбка. — Спасибо вам, спасибо и за то, что приняли меня здесь и дали крышу над головой. Мы сделаем всё возможное, чтобы наши труды не были просто так растоптаны в грязь. — Я верю тебе, Чонгук. Идите, готовьтесь и оставьте меня одну. И больше они не задерживались там. Они ушли ровно так же, как и пришли, молча, никому ничего не доказывая. Но лишь одному человеку он должен был объясниться. — Пожалуйста, пройди в мою комнату и будь там, я скоро вернусь, — поцеловав инквизитора в макушку, он уходит. Ему нужно было успеть до того, как Юнги уедет. Они близкие друг другу люди, и это никто не сможет никогда изменить, он не позволит ему вот так уйти, не поговорив и не обговорив их молчаливые обиды. Выйдя на заднюю площадку театра прямиком через высокую каменную арку, оборотень замечает мельком знакомую фигуру, которая раздаёт необходимые поручения для сегодняшнего дальнего и долгого отъезда. — Уедешь и даже не поговоришь со мной перед этим? — Тебя стали волновать мои слова? — Не будь таким скупым, Юнги. Мы друзья, умерь свои обиды, — Чонгук тянет его за плечо, разворачивает к себе и глазами недобрыми на него пялится. — У меня важная миссия, а ты мешаешь мне, понимаешь или нет? — в ответ колко язвит и не может сейчас через себя переступить. Он старше, ему бы остановиться да в открытую всё сказать, но вот только глумиться так же продолжает. — Юнги, будь осторожен. Я буду молиться всем богам, лишь бы наша встреча сейчас стала не последней. И если ты действительно не хочешь меня слушать, я уйду. Он так и делает. Оборотень разворачивается и начинает уходить, ему не место здесь, если с ним не хотят ничего большего иметь. Это так отвратительно — быть никому не нужным. Так отвратительно доказывать близким людям, как он жить без них не может и как он любит их всем своим поганым и чёрствым сердцем. Анку должен был всё понять, но он, так же, как и Тэхён до этого, его избегает. И это становится невыносимым, он устал. Его губы предательски начинают дрожать, а глаза жмурятся, чтобы ни единой слезы не пролить. Этот поздний вечер был пронизан тёплым и мягким солнечным светом, который проникал сквозь лёгкие ветви деревьев. Юнги тяжело выдыхает, но всё же догоняет оборотня возле их значимого места и тянет на себя. Воздух пропитывается запахом свежей зелени и цветов, но даже они казались бледными и печальными в этот момент. Прикосновение ветра, играющего с их волосами, вызывало ощущение невесомости и тонкой меланхолии. Это был их последний день вместе, перед тем как каждый из них отправится на свою сторону. И кажется, словно сама природа и само небо делали всё возможное, чтобы подчеркнуть тяжёлый момент их прощания. Они долго стоят лицом к лицу, смотрят друг другу в глаза, подчёркивая взаимность своих чувств. Взгляды, наполненные теплом и нежностью, бессловесно говорили о том, насколько они друг другу нужны и значили в этой жизни. И вот, наконец, прощальный жест последнего дня. Руки, ещё сильные и нежные, обнимают друг друга, словно ограждая от будущих разлук и забот. В этих прикосновениях заложено множество эмоций: от благодарности и понимания до грусти и страха перед неизвестностью. Их тела сталкиваются, сливаются в одно цельное целое, как будто пытаются остановить время и зафиксировать этот момент навсегда. Сердца бьются ритмично, словно играют мелодию прощания, где каждая нота — это мимолётная эмоция на свирели долгой дружбы. Они понимают, что время прощания настало, и им придётся вынужденно покинуть этот уютный уголок, где они разделили не только радость, но и печаль. Последние секунды они проводят воедино, не в силах отпустить друг друга и выйти за пределы этого момента. Затем тихо и незаметно они расходятся. Они остаются стоять на газоне, понимая, что каждый из них идёт по своему пути, но внутри себя сохраняют это неповторимое объятие и атмосферу последнего дня вместе. — Чонгук, останься целым и невредимым. Моё сердце с тобой ровно так же, как и крепкая ладонь, — он выдавливает из себя вымученную улыбку и жмёт его руку, оставляя в этом простом жесте все его искренние переживания и надежды на скорое воссоединение. — Не иди за мной и не смотри мне вслед. Иди прямо, Чонгук, и не смотри назад, иначе я не смогу уехать. И оборотень не может ослушаться. Он разворачивается и уходит первым, оставляя за собой все его воспоминания. Поднимая свой взор на чёрное и безмолвное небо, он уходит и лишь только в тёплом помещении облегчённо выдыхает. Он не знал, что это всё настолько тяжело, попросту не знал и не ценил это всё время, когда они были рядом, вместе, рука об руку. Это так разочаровывает. Ведь так часто мы не осознаем ценность того, что имеем в нашей жизни. Склонны считать, что всё это должно быть всегда под рукой, готовое удовлетворить все наши потребности. Но когда мы теряем это, понимаем, насколько были неблагодарны. Мы чувствуем самую настоящую глубокую печаль и скорбь. Каждый день дарит нам возможность ценить то, что у нас есть, и строить наше счастье на этом фундаменте, а все мы вот так жестоко отказываемся от этой простоты счастья. Все эти навязчивые мысли крутятся в голове и приходят с каждым разом всё больше и больше. Их много, и от них не избавиться, от них тяжело, и они дышать полной грудью не дают. Лицо оборотня отражает крупную борьбу, которая происходит на данный момент внутри него. Глаза его заполняются страхом и сомнениями, а руки сжимаются в кулаки, готовые сразиться со всем, что стоит на его пути. В его голове гремят разнообразные голоса, и каждый из них ведёт его в разные стороны. Один голос говорит ему о бережной осторожности, о необходимости подчинения и уступкам. Другой голос настаивает на риске, на свободе, на стремлении достичь невозможного. Они борются за его внимание, как две силы, противостоящие друг другу. И нужно было принять решение, независимо от того, какое оно может быть. Что-то внутри него говорило, что подчинение, сохранение статуса — это не путь к истинному счастью и успеху. Но что-то другое, более рациональное и обоснованное, напоминало ему о последствиях риска и непредсказуемости. Он открывает глаза и вглядывается в будущее, зная, что самый сложный бой только начинается. Чонгук идёт лишь к одному человеку — к тому, кто сможет его успокоить лишь своим взглядом, и к тому, к кому непроизвольно привязан. Тэхён — его что ни на есть самая большая слабость и его успокоение. В приглушённом полумраке комнаты, едва освещённой единственной мерцающей свечой, оборотень видит инквизитора, сидевшего всё так же неподвижно, будто бы вот-вот только пришедшего сюда, а на неровной поверхности деревянного подоконника стоит незаконченная чашка с чаем, отражающая слабый отсвет пламени. Шаг за шагом он приближается к дивану, на котором сидит его возлюбленный. И только тогда, когда их глаза встречаются, в комнате повисает сильное напряжение, словно здесь и сейчас установилось невидимое притяжение. Чонгук любит подходить вплотную, тоже самое он делает и сейчас, он так же одной рукой раздвигает чужие колени и умещается перед ними. Ему только в радость видеть смущение на таком любимом лице и как тот пытается вырваться из такой достаточно интимной позы. RY X — Salt — Я готов всю жизнь сидеть на коленях перед тобой, — не скрывает, всё самое потаённое из души своей вытаскивает, лишь одну правду ему глаголет и не даёт никаким образом усомниться в искренности своей. — Я готов стать для тебя щитом и все удары лишь на себя принимать, лишь бы ты был целым и невредим, Тэхён, — оборотень кладёт свою голову ему на ноги и подмечает про себя, как они худы, но как горячи под толстой тканью тёплых брюк. Он своими руками наощупь ищет его ладони и, когда находит, незамедлительно тянет к своим губам, каждую фалангу пальцев с нежностью расцеловывает и радуется, словно ребёнок, когда инквизитор от него не отходит и ладонь свою не вырывает. Значит, принимает, значит, действительно к нему что-то чувствует. Чонгук нехотя, но приподнимается со своей любимой позы и тянется к родным губам. В этой тишине можно было услышать только их глубокие дыхания и звук сердца, бьющегося в унисон. Захватывающая симфония неуёмной страсти заглушает всё остальное в этом мире. Они приближаются друг к другу всё сильнее и сильнее, будто готовы поселиться в сердцах и душах друг друга. Тэхён не говорит ни слова, но ему и не нужно было говорить что-либо, ибо то, с каким отчаянием и желанием он отвечает на эту искреннюю нежность, говорит всё само за него. Они знают, что этот особый момент овеян большим смыслом и нежностью, чем когда либо. Они тонут в незабываемом поцелуе, который вызывает лишь горячие, страстные эмоции; бурлящую лавину глубокого внутреннего желания, которое лишь усиливалось от каждого прикосновения и вздоха. Их руки страстно путаются в волосах друг друга, путая их беспечными ласками и прикосновениями. Они жадно исследуют друг друга с безграничным любопытством, неспешно дерясь, словно искусственные скульптуры, созданные для вечности. Их души, тела и разум сливаются в одно, раскрывая своё доверие друг перед другом. Они были подготовлены к этому, они знали, что столкнутся с бесконечными океанами чувств, тоннелями безошибочного удовлетворения. И осознание их сокровенных желаний пронизывало их, наложив своё безразличие на страхи и сомнения. Чонгук мог поклясться, что никогда не чувствовал такого сильного желания быть с кем-то ночью, как с Тэхёном. Его безупречные тонкие руки, его прямая спина, узкая талия, красиво-бледное лицо и пухлые губы — всё это было создано под него и только. Под его поцелуи, под его прикосновения, и он готов был растянуть этот момент как можно дольше лишь для того, чтобы это никогда не заканчивалось. Оборотень ласково проводит кончиками пальцев по его шелковистой обнажённой коже, чувствуя всю его дрожь в ответ на каждое своё прикосновение. Взгляд его глубоких черных глаз, полных любви и желания, скользит по телу перед собой, словно страстный художник, пытающийся запечатлеть каждую деталь на холсте своей памяти. Тэхён в его объятиях чувствует себя защищённым и одновременно слабым. Он полностью отдаётся его прикосновениям, как море сдаётся в объятия весеннего бриза. Его горячие губы неспешно находят шею напротив, оставляя поцелуи на каждом своём пути. Глубокий вздох срывается с губ инквизитора, когда родная ладонь мягко скользит по его спине, нащупывая контуры его тела, опускаясь всё ниже и ниже. Их дыхание соприкасается, становясь всё более и более обрывочным, подчеркивая безумное волнение, а их пылающие тела сливаются в едином порыве, словно две реки, сближающейся со своим назначением. Их тела были потеряны в омуте чувств, сгорая от страсти, словно звёзды в свежей ночной тьме. Они были одно целое, унося друг друга в мир сказочных ощущений, где правила не существуют, а только любовь покоряет себе весь мир. Тьма окутывает комнату, словно плотный покров одеяла. От тусклого света уже потухающей свечи создавались странные тени на стенах вместе с очертаниями их обнажённых тел. Руки Чонгука продолжали исследовать нежное тело перед ним, открывая новые зоны сокровенного наслаждения. Оборотень вглядывается в его глаза своими, полными любви и преданности, и Тэхён это ощущает. Каждой клеточкой своей души ощущает и теперь знает, что смысла убегать нет, ибо его жизнь не станет никогда прежней. Его существование разделилось на до и после, и назад он возвращаться совсем не желает. Ни одно слово не требовалось в этой непостижимой тишине, их души говорили друг с другом на тысячи немых сигналов. Они знали, что время работало против них, что утро вот-вот придёт, и они будут вынуждены снова расстаться. Уйти, да выполнять свои обязанности. Но в этот миг ничто другое не имело значения — они наслаждались мигом настоящего счастья и покоя, пока сама судьба им это позволяла. — Что бы завтра ни случилось, будь рядом со мной. Не иди ни за кем, даже если попросят, лучше скажи мне, и я всё улажу, хорошо? — Чонгук вынужденно, но не без наслаждения подсаживается ближе и чуть ли не шепчет тому на ушко, своими ладонями придерживая хрупкое лицо. — К чему это сейчас всё? Разве это не может подождать до утра? — Мне так будет спокойней, послушай меня и не самовольничай лишний раз. — Это значит, что ты мне не доверяешь. — Это значит, что, видя тебя рядом, я буду чувствовать себя намного лучше, и я не буду бояться за твою жизнь. Тэхён не отвечает, лишь губы свои по-детски поджимает и в тёплые объятия, в которые зовут, с удовольствием льнёт. Он разворачивается своей голой спиной и удобно усаживается меж длинных ног, опираясь на большую и сильную грудь. Каждая близость в этом моменте приносила сплошную радость, и каждый из них в глубине души молился на то, чтобы солнце над ними сжалилось и как можно дольше ещё не вставало, давая им шанс уединиться в этом моменте подольше. Утро приветствует светлым, ослепляющим солнцем, что совсем не подходит под реалии их мрачного города. Его яркость проникает сквозь окна театра и окутывает комнаты золотистым сиянием, но даже этот сияющий свет не может разогнать тёмные облака, которые нависли над Ларимаром. Дышится тяжело, словно воздух уже не так лёгок и чист. Открытые настежь окна не дают той самой оживляющей свежести. Вместо этого поднимается безмолвная пелена напряжения, которая сковывает всё вокруг, отнимая спокойствие и уверенность. Чимин проснулся ни свет ни заря и сам этому факту удивляется, ведь на него это совсем не похоже. Ему без Юнги не спится и не дышится, он скучает по нему безумно и с этой разлукой ничего поделать не может. Была бы его воля, он бы за ним отправился, да хоть на край света, но только к нему, чтобы быть с ним рядом и ни на минуту не оставлять. Ведьма ходит по совершенно пустым коридорам и всматривается в окна, где на улицах кипит совсем ему чужая жизнь. Где-то вдали отчётливо хорошо слышен знакомый шум — звуки городской суеты, которые обычно звучат радостно и энергично, сегодня кажутся лишь ещё одним источником давления. Они ударяют по ушам, создавая лишь диссонанс с ярким солнцем, и пытаются заглушить его благотворное блистание. Красиво, но оно словно выступает в роли свидетеля, оставаясь безучастным к своему окружению, не беря ни за кого ответственность. Чимин в эту минуту является лишь зрителем этой коллективной драматичной атмосферы, которая непринуждённо витает в воздухе. Может быть, всё это лишь иллюзия, эфемерная аура, которая отражает наши внутренние бурления и сомнения. Он останавливается на полпути и устремляет свой взор на яркие отблески тёплых лучей, одновременно с этим приобнимая себя за плечи. Его мыслей очень много, а он сам сейчас будто совсем не здесь. Его взгляд прикован к бескрайнему небу, но в его глазах отражается печаль, словно тёмные тучи сгущаются в его душе. Он вдыхает свежий воздух, а подымавшийся с небес ветер нежно ласкает его лицо, словно поддаваясь его несказанным желаниям. Мгновение паузы превращаются для него в маленькое убежище от окружающей реальности. И быть может, именно среди непостижимо широкой пустоты неба он найдёт ответы на свои вопросы или хотя бы возможность освободиться от бремени пустоты и одиночества. И только время покажет, когда тонкий лучик солнца прорвётся сквозь облака и сбросит с себя металлические оковы, чтобы придать этому миру новое дыхание.
