Глава ⅩⅢ
12 февраля 2025 г., 21:00
«Подобно осеннему листу, танцующему свой последний вальс перед падением, всё, что существует, обречено на завершение. Эта истина пронизывает ткань мироздания, напоминая нам о хрупкости бытия. Ведь именно конечность придаёт значение каждому рассвету, каждому порыву ветра, каждой капле росы. И когда приходит время прощаться, пусть в сердце останется не только скорбь, но и благодарность за то, что было даровано хоть на миг».
Тэхён едва успевает перевести дыхание, как вдалеке раздаются тяжёлые шаги, словно гул приближающейся бури. Чонгук, не обращая внимания на присутствие других, резко хватает священника за руку, наспех оборачивается, глаза сужаются, а тело напрягается, готовясь к схватке. Вокруг сгущается воздух, наполняясь запахом железа и пыли. — Они идут, — шепчет Чонгук, его голос звучит как предупреждение, но в нём нет страха. — Мы должны уходить. Сейчас. Тэхён кивает, но его ноги словно приросли к земле. Он смотрит на отца, который стоит в нескольких шагах от него, и видит, как его лицо искажено яростью, а глаза горят ненавистью. В них больше нет ничего родного и нет ничего более человеческого. Только пустота, заполненная гневом и жаждой мести. Это уже не тот человек, который когда-то учил его молиться, не тот, кто с улыбкой рассказывал истории у камина. — Отец… — его голос дрожит, но слова застревают в горле. Он хочет крикнуть, хочет броситься к нему, но ноги не слушаются. Чонгук тянет его за руку, и Тэхён наконец делает шаг, а затем другой. Каждый шаг даётся с трудом, словно он идёт против течения, против самой судьбы. Вокруг них сплошная тьма, и шаги приближающихся становятся всё громче, всё ближе. Тэхён чувствует, как холодный пот стекает по спине, а сердце бьётся так сильно, что, кажется, вот-вот вырвется из груди. — Не оглядывайся, — резко говорит Чонгук, его голос звучит как приказ, но в нём слышится что-то ещё — тревога, которую он старается скрыть. Они отступают, ибо если останутся, то точно свой конец настигнут. Они бегут к главному входу театра, и Тэхён чувствует, как ноги подкашиваются, как дыхание становится прерывистым. Дверь с грохотом захлопывается за ними, и на мгновение наступает тишина. — Что теперь? — Тэхён задаёт вопрос, который его волнует, почти беззвучно; голос дрожит, но в нём слышится надежда, что Чонгук знает, что делать. Что он обязательно придумает план, и они останутся живы. Чонгук молчит, его глаза бегают по помещению, ища выход, но в его взгляде читается напряжение. Он знает, что времени мало, что тьма снаружи не остановится, пока не найдёт их. — Мы найдём выход, — наконец говорит он, но в его голосе нет уверенности. Он впервые ощущает, что попал в ловушку, из которой в этот раз не сможет выбраться. В этих словах впервые нет привычной твёрдости, нет той силы, которая всегда вела его вперёд. Он впервые чувствует, как земля уходит из-под ног, как привычный мир рушится, оставляя лишь хаос и страх. Он прошёл через многое: через боль, потери, через испытания, которые казались непреодолимыми. Но сейчас он ощущает, что попал в ловушку, из которой совершенно нет выхода. Он закрывает глаза, пытаясь собрать мысли воедино. Воспоминания всплывают, как обрывки снов: лица друзей, их смех, их слезы. Он думает о том, что, возможно, это конец, что всё, ради чего он боролся, всё, что он защищал, может исчезнуть в одно мгновение. Но даже в этой мысли есть что-то странное, почти утешительное. Если это действительно конец, то он встретит его с достоинством. Он не позволит тьме сломить его дух. — Мы не можем сдаваться, — шепчет он себе, словно пытаясь убедить не только Тэхёна, но и самого себя. — Мы не можем позволить им победить. Тэхён лишь молча кивает и только предположить может, какого это сейчас всю жизнь свою перед глазами увидеть. Он никогда и никому бы не поверил, если бы ему о таком стечении обстоятельств рассказали, что именно так, с большой жестокостью, с ним разделаться захотят, да и любимого человека из-за него тоже. Ему дорога свыше дарована была — людям помогать и Всевышнему служить, да на ряды инквизиции встать и дело отцовское продолжить, но всё изменилось в один миг. Тэхён чувствует, как внутри него вихрь эмоций, как мысли о том, что ждёт их впереди, наполняют его страхом и неопределённостью. Он никогда бы не подумал, что окажется в такой ситуации — сражаться за свою жизнь, убегать от того, что не поддаётся объяснению. С момента, когда он впервые вступил на путь служения Богу, его долг и призвание казались ему чёткими, как никогда. Он верил в справедливость и в возможность изменить мир к лучшему. Но теперь, когда тьма настигала темнота, он стал сомневаться в своих прошлых решениях. Его прошлая жизнь кажется ему чем-то недосягаемым, будто её никогда и не было. Громкий топот с коридоров возвращает их в реальность. Они глазами бегают по жителям Вентадорна и стыдливо глаза опускают, потому что свою вину в этом беспорядке чувствуют. Если бы не Тэхён, если бы не их запретная связь, возможно ли то, что этого бы всего не случилось? Вопросы в голове, как мухи, размножились и подыхать не вздумают, тенями сомнений ещё больше накрывают и жужжать громче начинают. Перед их лицами женщина появляется: та, кто порядок здесь держит, и та, которая здесь всех своими детьми считает. — Мы не справились, Амиция. Нас конец всех ждёт, если мы, сложа руки, здесь сейчас сидеть будем, — Чонгук голос первый подаёт и на себя всю смелость берёт, лично перед хозяйкой отчитывается и жалобным взглядом на ту смотрит, да указания очередного ждёт от неё. Чонгук уже подсознательно знает, что у той план есть, но какой риск, что они его осуществить смогут? Она не могла его осуждать — каждый из них был пленником своих собственных проблем и неразрешённых вопросов. Они все были на грани, и только мужество, проявленное сейчас, могло их хоть немного вытянуть из бездны. — Ты прав, — наконец произносит она дрожащим голосом, она так же боится. — Нам нужно действовать. Каждые минуты, проведённые в ожидании, только усугубляют ситуацию. Мы должны снова объединить наши силы и использовать всё, что у нас есть. Да, у нас нет гарантии успеха, но если мы не попробуем, мы обречены на поражение. Её твёрдый тон, словно волна надежды, заполняет комнату, окутывая всех присутствующих. Больше всего именно ей нужно держать себя в руках, чтобы не дать никому паниковать, им и без этого тяжело, а лишний визг только усугубит положение. Вентадорн нуждался в своих защитниках, и ни один из них не мог позволить, чтобы этот театр, их дом, пал. — Хорошо, — Чонгук соглашается и берет всю ответственность на себя, когда направляется к остальным. — Нам нужно разделиться на группы. Кто-то должен собрать информацию об инквизиции, кто-то должен найти способы укрепить наши позиции здесь, а кто-то займётся подготовкой к возможному нападению. Несколько членов театра переглядываются между собой, обмениваясь беспокойными взглядами, и оборотень ловит себя на мысли, что для некоторых это будет перенести ещё сложнее, чем просто столкнуться лицом к лицу с шокирующими новостями. Оцепенение и страх всё ещё присутствует в их глазах, но теперь их мысли организовывались в нечто большее, чем просто панику. — У нас есть реквизит, который мы можем использовать для создания препятствий на входе, — раздаётся низкий мужской голос из противоположного угла, куда Чонгук ещё не успел дойти. — Я соберу остальных оборотней, чтобы они следили за входами. Оборотень сначала сам себе поверить не может, но когда взгляд переводит и Хосока пред собой замечает, то лишь выдыхает облегчённо. Он не ожидал, что именно от него инициатива первая пойдёт, что он сам лично помочь захочет после всего того, что между ними случилось. Они никогда дружны не были, всегда за место первого боролись и всегда друг друга словесно задевали, чтобы хоть какое-то насыщение прочувствовать, а сейчас каждый из них готов жизнь отдать, чтобы их родное место не пало от рук варварских. Слова Хосока о самопожертвовании отзываются откликом в других сердцах. Все понимают, что сейчас, как никогда, требуется объединение; пришло время оставить в прошлом все свои разногласия. Вместо того чтобы сражаться друг с другом за место в иерархии, они должны стать единым целым. И чтобы не потерять родное место, им придётся забыть о своих старых обидах и найти в себе силы работать вместе. Это была задача не на один вечер и даже не на одну битву, но начало было положено, а это самое главное. Так, стоя в полутени театра, каждый из них понимает, что именно сейчас они могут написать новую главу своей истории, стать чем-то большим, чем просто артистами, охраняющими свои границы. С каждым обменом взгляда, с каждой произнесённой фразой они возвращают себе смысл. Они становятся не просто командой, а семьёй, готовой бросить вызов любой угрозе, которая могла бы прийти и разрушить их покой. Амиция стоит чуть поодаль и смотрит на всю обстановку перед собой через мраморную колонну. Прямо сейчас она вспоминает первые дни с открытия этого чудного и любимого всеми места, а теперь готовится к его похоронам, облачившись во всё чёрное. Она чует неладное и не может с собой никак совладать. Обеспокоенно на Тэхёна посматривает и позже на Чонгука взгляд свой переводит, наконец картину лицезрит, как тот улыбается, и от этого ей ещё хуже становится. Душа болит и ноет, что что-то неладное движется, только понять не может, что именно. — Тоже этот мрачный сгусток энергии в себе чувствуете? Чимин, словно черная кошка, подкрадывается незаметно. Он последние недели, а то и месяцы живёт так, словно отшельник. Юнги нет, а Чонгук к нему даже не заглядывает, дела любовные решает и родной уголок спасти пытается. Чимин давно все понял, давно осознал, что тому конец скоро придёт, а увидев растерянное и бледное лицо хозяйки, ещё больше в этом убеждается. Его глаза, обычно такие живые и полные огня, теперь казались потухшими, словно в них погасла последняя искра надежды. Он стоит рядом с Амицией, но его взгляд устремлён куда-то вдаль, будто он видит не стены театра, не людей рядом с ним. Хозяйка невольно вздрагивает, услышав его голос совсем рядом с ней. Она оборачивается и встречается с его взглядом, в котором читается лишь усталость. Кивает, не в силах найти подходящие слова для ответа и поддержания этого диалога. Да и что можно было сказать? Этот мрачный сгусток, о котором говорит Чимин, витает в воздухе, словно предвестник ненастья. Он был везде: в каждом вздохе, в каждом шаге и в каждом взгляде. Он вызывает страх, заставляя сердца биться быстрее, но не от радости, а от беспокойства. — Это не просто энергия, — шепчет она, словно боясь, что её слова могут быть услышаны кем-то посторонним. — Это… предчувствие. Как будто что-то огромное и неотвратимое приближается. И мы не сможем его остановить. Чимин молчит, но его молчание было красноречивее любых слов. Он знает, что Амиция права. Они все это тоже чувствуют, даже если не хотят признаваться себе в этом. Театр, который когда-то был их убежищем, их домом, теперь казался хрупким, как стекло, готовым разбиться в любой момент от наступления тиранов, которые и глазом не моргнут. Не пожалеют, даже если те сдадутся и молить о прощении станут. И каждый из них понимал, что если это произойдёт, то ничего уже не будет прежним. — Мы не можем позволить этому случиться, — он наконец произносит , а его голос звучит твёрдо, словно он только что принял какое-то важное решение. — Мы не можем позволить им погибнуть. Они слишком много значат для нас. — взор свой на пару устремляет. В это время за стенами старинного здания происходит неизбежное. Люди сходят с ума от паники, а инквизиция купается и с головой ныряет в их страх, побуждая совершить неизбежное. Заставляя встать на тропу зла и вместе с ними всех неугодных истребить, лишь бы на земле наконец мир и покой настал. Слова Бернарда, подобно яду, проникают в сердца людей, заставляя их сомневаться в себе, в своих близких, в самом мире и в своей вере. Он обещает им порядок, обещает избавление от страданий, но цена за это слишком высока. И всё же люди идут за ним, как загипнотизированные, готовые на всё ради иллюзии безопасности. Они готовы на всё, чтобы после смерти наконец в обещанный рай попасть. Они ступают уверенно и без колебаний, расчищая перед собой людей, которые оказались не согласны с их методами воздействия. Людей, которые отказались ворошить правосудие без суда и свидетелей других городов. Без Короля и его приближенных людей, которые отвечали за такие вольности своей головой и жизнью. Это всё стало вдруг неважным, людская жизнь больше не имела никакого значения, и это было по-настоящему страшно. Воздух наполняется криками, мольбами и звоном оружия, смешавшимся с глухим гулом толпы, потерявшей себя. Люди, некогда жившие в мире и согласии, теперь стали палачами и жертвами одновременно, разрываемыми между страхом и яростью. Инквизиция, словно тёмный паук, плетёт свою сеть, опутывая умы и сердца, превращая страх в оружие, а веру — в оправдание жестокости. Люди забыли, что цена за такой «рай» — это не просто жизнь, это сама их человечность. Они отдали свои мечты, свои убеждения, свою способность чувствовать и сопереживать ради удобства, ради ложного ощущения безопасности. И в этом обмене они потеряли нечто большее, чем просто свободу — они потеряли себя. Они забыли, что истинная ценность жизни не в обладании, а в бытии. Не в том, чтобы иметь, а в том, чтобы быть. Быть живым, быть настоящим, быть способным любить, страдать, радоваться и бороться. Но они выбрали иной путь — путь наименьшего сопротивления, путь, где всё кажется простым, где не нужно думать, не нужно чувствовать, не нужно бороться. Они заглушили свои сердца, чтобы не слышать их стука, и закрыли глаза, чтобы не видеть правды. И когда последний луч света погаснет, когда последний голос правды умолкнет, они поймут, что обменяли всё, что имело значение, на пустоту. Они очнутся в мире, где нет ни любви, ни надежды, ни смысла. В мире, где остались лишь тени того, чем они когда-то были. Они поймут, что их «рай» был лишь тюрьмой, а их свобода — иллюзией. Но будет уже слишком поздно. Слишком поздно, чтобы вернуть утраченное. Слишком поздно, чтобы вспомнить, что значит быть человеком. Слишком поздно, чтобы понять, что истинный рай — это не место, а состояние души. Люди сами творцы своего счастья и одновременно его пленники. Раскаты грома звучат всё громче и зловеще, будто сам творец всего живого за детьми сейчас своими наблюдает и сигналы посылает, чтобы те успокоились и в мире жить начали. Ничему из этого не бывать, ибо война давно была уже объявлена, хоть и не официально. Инквизиция ломает и крушит всё на своём пути, они затаптывают всё своими людьми, а священники, что плетутся сзади, за ними всё подчищают. Они ведут себя как настоящие варвары, которые своего голоса пока не имеют, но так хотят угодить, чтобы по карьерной лестнице быстрее пройти. И плевать им, что ценой всему жизни людские. Именно поэтому тьма не дремлет. Она шепчет, соблазняет, обещает лёгкие пути и быстрые победы. Она манит тех, кто устал, кто потерял веру, кто забыл, что значит быть человеком. И некоторые сдаются. Они становятся частью системы, частью машины, которая перемалывает всё на своём пути. Всех неугодных, кто пытался хоть как-то возразить с их мнением, они стягивали в тиски и дополняли их страданиями, пока те не теряли последние остатки воли. Система не терпела инакомыслия, она требовала покорности, превращая людей в безмолвные шестерёнки, лишённые индивидуальности. — Мы не дадим им главенства в нашем родном крае! Мы убережём наших женщин, детей и стариков от их магического и скверного воздействия! — голос звучит как последний набат, эхом отдающийся в безбрежном пространстве. Он не звал к спасению, а словно был предсмертным хрипом умирающего мира. То, с какой ненавистью они идут по городу, можно было прочувствовать в каждом уголке заполненных улиц. Тьма уже не просто шептала — она рычала, обволакивая город густым липким туманом, который пропитывал каждый камень, каждую трещину в мостовой. Улицы, некогда наполненные жизнью, теперь были лишь туннелями, ведущими в никуда. Фонари если и горели, то тускло, словно их пламя боялось привлечь внимание чего-то большего, чего-то, что уже давно наблюдало за этим местом из теней. Священники, следовавшие за ними, были ещё страшнее. Их молитвы звучали как проклятия, а их кресты — как самые настоящие орудия для пыток. Скупые лица скрыты под капюшонами, а глаза горят холодным и безжалостным светом. Они несут с собой не только оружие, но и свитки, исписанные древними символами, которые мерцают в темноте, словно живые. Каждый из них читает заговор, наполненный ненавистью и жаждой уничтожения. — «Per tenebras ad lucem, per mortem ad vitam…» — старший инквизитор неспеша начинает свою молитву, его голос низкий и глухой, как стон из преисподней. Его слова не остаются без внимания, люди поддерживают, гудят и идут за своими спасителями, сами не осознавая, что они творят.***
Юнги ступает за войском. За всё время, что они находятся в пути, они ни разу не остановились, чтобы отдохнуть и набраться новых сил. Король дал чёткое указание двигаться вперёд и не останавливаться. Они должны успеть до тех пор, пока на месте славного города не оказалось кровавого месива и пустующего пастыря. Анку не жалуется на невзгоды, что легли на его плечи, но жалеет лишь об одном. Он по-настоящему жалеет, что оставил Арне на том пустыре и ушёл. Жалеет о том, что даже не повернулся и не взглянул на него в последний раз. Он своей бледной кожей ощущает, что тот уже не дышит. По его душу тоже смерть ходила много лет, и вот, когда он остался один, она его безжалостно настигла. Юнги — предвестник мрака, ужаса и подлинной гибели. Он — её ребёнок, и он же сам неупокоенный, который будет перерождаться ещё долгие годы, пока не исполнит своё предназначение. Ему открылась его истинная природа ещё в детстве, когда неосознанно и совершенно безжалостно он предсказал гибель чужой души. Маленький мальчишка, что ещё толком не умел говорить, но уже указывал пальцем на тех, кому оставалось лишь немного до последнего вздоха. Это — его вечное проклятие, над которым не властны ни время, ни страх. С годами он набирался силы и мудрости, его речь становилась чёткой, пронзительной. Он мог предостерегать и кротко советовать; однако к пятнадцати годам он понял, что не каждому следует открывать завесу его видений. Сердце его сжималось при мысли о том, что его слова — это яд, ранящий до глубины души. Люди, подобно беззащитным детям, верили в свои возможности обмануть смерть, однако ни одному из них не удавалось избежать того, что предначертано. Природа не так устроена, чтобы от судьбы своей убежать. Именно поэтому он силу свою поглощает, сам смерти наперекор идёт, зато судьбу своих любимых не видит и не знает. Он закрыл глаза на судьбы тех, кого по-настоящему любит, сковав себя в неведении, надеясь, что их жизни не будут испорчены его собственным даром. Но как долго он сможет прятаться от этого мрака, от мрачного шёпота, что всегда сопутствует ему? От каждого последнего взгляда, который наполнен жалостью и страхом, от каждого крика в бездну, в которой кроется неизбежность? Сквозь тьму, что окружает его, он идёт, вечно разделённый между тем, кто он есть, и тем, кем ему быть. Его судьба связана с тенью, и он одинок в этой агонии выбора между знанием и невинностью, между предвестием и безмолвием. Каждый шаг — это шаг в вечный лабиринт, где обманутая надежда не имеет смысла, где жизнь теряет краски, а смерть лишь ждёт, когда время иссякнет и укажет на новую жертву. Он неладное чувствует, но старается себя от дурных мыслей избавить. После разлуки с Арне ему пришлось быстро оседлать коня и мчаться в поисках короля. Тот не возражал, но удивление не скрывал, усматривая неожиданное прибавление в своих рядах. Ветер играл с капюшонами, словно призраки из давно забытых кошмаров, а ночь наполняла пространство мрачной прохладой, словно сама тьма жаждала отомстить. С каждой секундой их путь становился всё более нестерпимым, и сердце анку наполняется зловещим предчувствием. Он идёт, погруженный в раздумья, где присутствует лишь одно желание — полное избавление от неопределённости, от этого безысходного существования, перетягивающего его вниз. Вокруг них царит тишина, лишь звуки копыт разрушают звуковую преграду, как гром в ясном небе. Некоторые воины, идущие рядом, шепчут молитвы, а их слова звучат как потусторонний глас, взыскивающий помощи от незримого Бога. Тёмные тени застывшими взглядами следили за теми, кто идёт навстречу их неизбежной судьбе. Получалось, словно сама природа отвергалась от них, не в силах стереть их следы. С каждым шагом анку теряет часть себя, погружая себя в бесконечный водоворот страха и отчаяния, от которого не осталось спасения.***
Soap&Skin — Me and the Devil — «Exorcizamus te, omnis immundus spiritus…» — каждый слог звучит как приговор, как заклинание, вырывающее душу из тела. Словно тёмные тучи, они, держась за руки, поднимают кресты всё выше к небу. Их сердца трепещут в ожидании, они готовы вот-вот сорваться на крик, лишь бы Всевышний на них свой взор обратил и дополнительную силу против нечисти даровал. Они не могут проиграть в этой битве, ведь на кон положено всё — их принципы, их убеждения, но самым главным считалась власть, которую они не могли так просто потерять. Они приближаются медленно, пристально вглядываясь своими пустыми глазницами в лица обычных людей. Дети испуганно отступают, стараясь держаться ближе к матерям, а женщины отводят глаза, не смея долго смотреть на представителей инквизиции. — «Omnis satanica potestas, omnis incursio infernalis adversarii…» — произносят они в унисон, словно это древнее заклинание могло прогнать тьму. Тревога, свойственная человеческой натуре, пронзала сердца, и безмолвие на площади внезапно стало казаться оглушительным. Лишь эхо слов, которые инквизиторы произносили, разнося по воздуху, вызывает сотрясение тишины. В этот миг неподвижный мир, казалось, замер, став свидетелем мощного сражения между добром и злом, где мелкие трепетные жизни были под угрозой быть сметёнными. — «Ergo, draco maledicte…» — они не унимаются, а их сухие уста никак не могут закончить забытые ноты прискорбной песни. — «Ecclesiam tuam securi tibi facias libertate servire…» — воздух стал тяжелеть, пропитываясь горечью неизбежности. Чонгук, собравший группу, чувствует, как внутренняя пустота медленно заполняется тяжёлым сознанием. И хотя они находятся внутри здания, всё отчётливо слышат и понимают. Впервые в жизни он понимает, как сильно хочет потерять свой идеальный слух, чтобы не слышать этих ужасных вещей. Рядом с ним Хосок, всё ещё ведя своих оборотней, ощущает, как ненависть к инквизиции переполняет его. Он стал частью этого мрачного танца — в его сердце больше не было места для старых обид, лишь животная ярость, готовая вырваться наружу. Он лично клялся в том, что отомстит за гибель родной сестры. — «Te rogamus, audi nos!» — тишина, порушенная их громкими призывами, нависает над площадью, как смутное предзнаменование конца. В каждом их слове чувствуется нечто большее — это была не просто молитва, а резкий крик отчаяния, и даже сами инквизиторы понимали, что границы между святостью и ненавистью размягчились. — Я выхожу, мне нужно вразумить хоть кого-то. Чонгук не успевает и шагу к выходу сделать, как его тут же окликают, призывая остановиться, но он не слушает, поэтому, пока Тэхён отвлечён непрекращающимся гулом снаружи, решительно пересекает порог и выходит на улицу, словно ища возможности исправить хоть что-то в этом хаосе. Его поступок неразумен и принят на скорую руку, но обратного пути уже не существовало. Оборотень поднимает свой взор и видит перед театром собравшуюся массу разъярённых людей, которые сами не ведают, что творят, словно марионетки, дёргающиеся в руках невидимого кукловода. Его сразу же замечают, но свою молитву священники не заканчивают. Они смакуют каждое слово, что произносят, и прямо нечестивцу в глаза смотрят. Чонгук чувствует, как сердце его колотится в груди, и в глазах толпы мерцает необъяснимая ярость. Люди, казалось, забыли о человеческом достоинстве; их лица искривлены от боли и отчаяния, а гнев, накаляя обстановку, стучит в висках, как предвестие надвигающегося бедствия. — Libera nos, Domine! — священники заканчивают свою молитву, упиваясь каждой фразой, срывающейся с их уст, в то время как их взгляд, исполненный святой ненависти, пронзает Чонгука насквозь. — «Amen». Толпа начинает приближаться, а размытые лица в сумерках обретают демонические очертания. Камни, вырванные из земли, словно меткие стрелы, летят в его сторону. Чонгук старается увернуться, но один из острых осколков все же находит цель, оставляя кровавую рану на его щеке. Он зажимает раненую кожу, чувствуя, как горячая кровь медленно проникает между пальцами, оставляя за собой горький металлический привкус. Оборотень, стиснув зубы, ощущает, как кровь стекает с его щеки и холодными линиями впитывается в ткань его лёгкой рубашки. В любой другой ситуации он бы отступил, растворился в тенях, но не сейчас. Он смотрит в глаза тем, кто жаждет его гибели, и видит в них бездну — не святую праведность, а голод, который ничем нельзя насытить. — Будьте же благоразумны, перестаньте слушать тех, кто велит вам, как нужно жить. Чонгук обращается к людям, он стоит, не двигаясь, среди ряби факелов, среди искажённых теней, что дрожат на мокрой мостовой. Толпа дышит, словно единый зверь, сотрясается от эмоций, теряет человеческий облик в пламени фанатизма. Инквизиторы молчат, но их молчание звенит сильнее любых криков. Они ждали. Ждали, когда ненависть окончательно заполнит глотки собравшихся, когда страх перед неизвестным преобразуется в действие. Оборотень проводит языком по пересохшим губам. В горле стоит запах копоти, влажной земли и гнили, что прячется в щелях между камнями. Ему не страшно. Страх — это привилегия тех, кто верит, что смерть ещё далеко. Он не замечает и того, как со всех сторон плотная темнота сжимает его, как паутина, обвивая его неотвязными руками. Первый удар. Толчок в плечо — острый, резкий. Он не успевает отшатнуться, как за ним следует другой, в спину. Ноги Чонгука скользят по камню, но он удерживается, не падает. Тогда приходят новые удары; кто-то тянет его за воротник, кто-то другой хватает за запястье, ногти царапают кожу, оставляя кровавые следы, которые прочерчивают его руки, как старая карта. Он рвано дышит, но пока ещё молчит. Ещё рано. — Чудовище, — голос едва различим сквозь гул, но Чонгук чувствует его острее, чем камни, летящие в его сторону. Толпа колеблется, словно тёмная вода, готовая поглотить его. Руки дёргаются, зрачки расширены, каждый из них жаждет быть первым, кто вонзит нож в сердце проклятого. И никто не осознаёт, что прокляты они сами. Они больше не видят в нём человека. Его имя забыто, его человечность растерзана. Только чудовище в их глазах — всепоглощающее, ненасытное. Оборотень отвечает им молчанием, но каждый его вздох звучит как вызов. У него нет сил убегать — его единственный выбор здесь и сейчас — стоять, несмотря на удары, несмотря на боль. Каждый контакт с живыми телами лишь подтверждает, что он остался один в своём замешательстве. Ещё немного, и они вовсе его затопчут. Кровь стекает с его щеки на землю, смешиваясь с пылью. Крики становятся громче, они перерастают в нечто неописуемое. Люди теряют контроль над собой, разгоняя ненависть и смятение, готовясь к убийству. Чонгук чувствует, как его тело дрожит от напряжения, поэтому не выдерживает и падает на колени. Он ещё надеется на прощение, на хотя бы одно доброе слово, которое могло бы изменить ход событий. Но толпа не ждёт. Толпа требует крови. Холодный липкий ужас сковывает его, но он заставляет себя открыть глаза. Не ради этих обезумевших лиц. Ради себя. Сквозь пелену боли и крови, застилавших зрение, он поднимает голову, и в его взгляде вспыхивает нечто хищное, волчье. Не страх, а ярость загнанного зверя, понимающего, что отступать больше некуда. Ослабевшие руки сжимаются в кулаки, готовые разорвать надвигающуюся тьму. Боль отступает на второй план, заглушенная первобытным инстинктом выживания. Резким движением он разворачивается, выставив руки перед собой — импровизированный щит против надвигающейся стены ненависти. Когти, до этого скрытые, остро блестят в пляшущем свете факелов, рассекая воздух. Он выхватывает из толпы ближайшего человека — мужчину с искажённым злобой лицом — и отталкивает его с такой яростью, что тот, кубарем покатившись назад, сбивает с ног ещё нескольких человек. Это позволяет ему на несколько секунд перевести дух, получив драгоценное время для передышки. Ярость. Она стала его топливом, его броней. Он прорывается вперёд, не целясь, просто сметая на своём пути обезумевшую массу. Удары обрушиваются градом, но теперь он отвечает на них. Локти, колени, кулаки — всё идёт в ход, превращаясь в оружие. Он не стремится убить, только остановить, оттолкнуть, выиграть хоть немного времени. Но в глазах каждого, кому он противостоял, плескалась такая всепоглощающая ненависть, такая искренняя злоба, что она почти осязалась, словно ледяной кинжал, проникающий в самое сердце. — Отец, прошу, прекрати! — Тэхён выбегает из театра. Его крик тонет в вое толпы. Он замирает, увидев Чонгука еле стоящим на ногах перед этой охваченной безумием массой людей. В его животе всё сжимается от ужаса. Он ненавидит их, всех до единого, за это. За то, что они позволяют себе творить такие вещи, за то, что прямо сейчас готовятся сделать вновь. Толпа, опьянённая жаждой крови, не обращает внимания на его крик. Они жаждут одного — увидеть смерть «чудовища», и более им ничего не интересно. Оборотень дрожит, но не оборачивается на родной голос. Кровь с его лица не прекращает капать на грязную дорогу, смешиваясь со слякотью на ней. Тэхён бросается вперёд, пытаясь прорваться сквозь плотную стену людей. Но его отталкивают, хватают за руки и осыпают угрозами. Он кричит, зовёт Чонгука, просит его быть сильным и снова дать отпор, но тот не отвечает. Он видит только его опущенную голову и плечи, содрогающиеся от бессилия. Тэхён вырывается и, спотыкаясь, продолжает бежать к оборотню, но слишком поздно. Чонгук больше не ждёт. Священник улавливает боковым зрением, как в воздухе поднимается нож, и в следующее мгновение холодный металл рассекает тело напротив, образовывая глубокую рану. Тэхён издаёт сдавленный крик и не может поверить своим глазам. Он делает всё возможное, чтобы вырваться из чужих рук, и падает на колени рядом с ним. Обняв его, он пытается защитить от новых ударов. — Не трогайте его! — обращается к ним, не в силах сдержать крик, и чувствует, как горячие слёзы текут по его щекам. — Он ничего вам не сделал! Толпа, не слушая его, вновь обрушивается на них, и тогда священник впервые ощущает удары на своей спине, но он не оборачивается, а пытается удержать Чонгука мёртвой хваткой. Оборотень, кажется, в этот момент не чувствует ничего. Его тело обмякло, и он просто ждёт конца. Комья грязи и камни летят в них, царапая кожу, оставляя багровые следы, и Тэхён чувствует вкус крови во рту. Он не знает: его это кровь или Чонгука, но это неважно. Главное — закрыть его собой и не дать им добраться до него. Он не может этого позволить им сделать снова. Отец Тэхёна стоит в центре улицы, а перед его глазами разворачивается весьма дивная картина, которая радует его глаз. Он пробрался уже слишком близко к ним. Его лицо искажено гримасой гнева и отвращения, но он не вмешивается. Он — часть этой толпы, её безмолвный лидер, давший разрешение на расправу. Священник видит его взгляд, холодный и безжалостный, и понимает, что надеяться не на что. Он один против них всех. Чонгук открывает глаза, и тот понимает, что в них больше нет надежды, только смирение и боль. Он смотрит на Тэхёна, и в этом взгляде мольба о прощении за то, что втянул его в этот ад. Тэхён целует его окровавленные губы, говоря без слов: «Я с тобой до конца». Он чувствует, как его руки немеют, удерживая Чонгука в объятиях. Удары не прекращаются, и боль становится почти невыносимой. Сквозь шум в ушах он слышит слабый стон любимого и крепче прижимает его к себе. Он чувствует, как чужие холодные и чёрствые руки тянут его за волосы, дёргают за одежду, но он не отпускает оборотня до последнего. Его единственная мысль — защитить его, укрыть от этой безумной жестокости. Земля под ними становится скользкой от крови. Тэхён сплёвывает, чувствуя солёный привкус во рту, и видит на своих руках тёмные пятна. Он не знает, сколько времени прошло, но толпа не утихает. Её ярость только нарастает, подпитываемая бездействием инквизитора на ступенях театра. Тэхён смотрит в родные глаза и поверить не может, что видит там лишь пустоту. Он ладонями тянется к его лицу и притягивает ближе к себе, чтобы поцеловать. Поцеловать его в последний раз, надеясь вдохнуть в него хоть искорку жизни. Вдруг сквозь толпу слышатся истошные крики. Амиция! Её крик, дикий и полный неподдельного ужаса, словно лезвие, рассекает гнетущую тишину. Она, как раненый зверь, в отчаянной попытке выжить прокладывала себе путь сквозь обезумевшее скопление людей, круша всё на своем пути локтями и кулаками. За ней, спотыкаясь и падая, пытается пробиться Чимин. Он видит своего лучшего друга — Чонгука — лежащим на земле, истекающим кровью в объятиях Тэхёна, и его сердце разрывается от боли и беспомощности. Однако плотная стена людей непреодолима. Каждый удар, каждое отталкивание отбрасывает их назад, в кипящую пучину хаоса. Амиция кричит до хрипоты, угрожает проклятиями, умоляет о милосердии, но толпа остаётся глуха к её мольбам, одержимая слепой животной яростью. Она замечает отца священника в самом центре этого кошмара, и ледяной холод сковывает ее сердце — они проиграли. Все их усилия, все жертвы оказались напрасны. Их надежда умерла в этот самый момент. Чимин зарывается ладонями в свои смольные волосы, словно пытаясь вырвать из головы этот кошмар. Слёзы градом катятся по его щекам. Он берёт Амицию под локти и с силой тянет на себя, шепча ей едва слышно: «Нужно уходить… Они затопчут и нас…» Он видит, как жизнь медленно покидает Чонгука, и чувствует, как вместе с ней умирает и часть его собственной души. Он тянет руки к своему другу, но расстояние между ними непреодолимо. Он бессилен, раздавлен трагедией, разворачивающейся у него на глазах. Хозяйка театра, не сдержавшись, издаёт звериный рык, глядя на всё это, и пытается своими силами сбить людей с ног, прорываясь сквозь толпу, но напряжение слишком высоко, а магия иссякала, словно вода в пересохшем колодце. Её силы не хватило, чтобы переломить ход событий. Ворвавшись обратно в театр, они кричат, надрывая глотки, призывая на помощь. «Там Тэхён и Чонгук! Они в опасности! Кто-нибудь, помогите!» Их голоса звучат отчаянно и безумно, полные мольбы и надежды, которая, словно тонкая нить, ещё не оборвалась окончательно. — Хосок, умоляю… Я стою перед тобой на коленях… Спаси их! Спаси Чонгука! Они там! — Чимин, не теряя ни секунды, бросается к оборотню, моля о помощи. Его взгляд полный горя и ожидания, веры в то, что друг сможет совершить чудо. Хосок, не произнеся ни слова, лишь кивает, а в его глазах плескается мутное отражение бушующей снаружи ярости. Он зверь, готовый выпустить когти и клыки, чтобы защитить своих людей. С приглушенным рыком, похожим на предсмертный стон умирающего ветра, оборотень собирает вокруг себя оставшихся танцоров, чьи лица были бледны от ужаса, но полны решимости. Они должны были выйти в это кровавое месиво. Пока Чимин умолял Хосока, Амиция чувствовала, как в ней гаснет последний огонёк веры. Сердце превратилось в комок льда, а в ушах звенел похоронный колокол по их надеждам. Но как только она увидела в глазах оборотня ту самую звериную ярость, ту готовность разорвать любого, кто посмел посягнуть на его стаю, в ней вновь вспыхнула искра. Искра надежды, такая слабая, но такая необходимая, чтобы пережить этот кошмар. Она знает, что Хосок не оставит их. Знает, что оборотень превратит этот ад в ещё больший, но теперь — ад для тех, кто посмел обидеть их семью. И пока Хосок собирает свою страшную армию, Тэхён, прижимая к себе истекающего кровью Чонгука, отчаянно молится всем известным и неизвестным богам. Каждая капля крови, сочившаяся сквозь его пальцы, словно острый клинок, пронзает его сердце. Он чувствовал, как угасает его жизнь, словно пламя свечи, задуваемой ледяным ветром. И в этот момент, когда казалось, что всё потеряно, в воздухе разлилась долгожданная симфония ярости и отмщения. Над толпой разносится душераздирающий вой. Люди замирают, оборачиваясь. Из дверей театра, словно из преисподней, появляются огромные чёрные волки. Их глаза горят яростью, а их клыки обнажены в угрожающем оскале. Во главе стаи стоит Хосок, его шерсть вздыблена, но его громкий рык пробирает до костей. Толпа сразу же забывает о своих беззащитных мишенях и в панике отступает перед надвигающейся угрозой. Волки бросаются в атаку, разрывая и калеча людей в рясах. Кровь брызжет во все стороны, смешиваясь с грязью и ненавистью. Тэхён, оглушённый хаосом, прижимает Чонгука к себе ещё сильнее, стараясь защитить от ужасающей картины, а Хосок, наконец увидевший их, одним прыжком оказывается рядом и оттаскивает их от оставшейся обезумевшей толпы. Он толкает их в сторону театра, где их подхватывают другие обитатели и немедленно несут в здание, чтобы оказать первую помощь. Внутри, в тусклом свете свечей, Тэхёна осторожно опускают на пол, но он не отпускает оборотня, а, наоборот, прижимает его к себе, словно ребёнка. Чонгук не двигается и не издаёт ни звука. Священник судорожно ощупывает его, проверяя пульс, и он еле его улавливает, слабый и неровный. На теле Чонгука нет живого места, вся кожа в ссадинах и кровоподтёках, поэтому он снимает с себя окровавленную рубашку и пытается остановить кровь, но её слишком много. Его руки дрожат от страха и усталости. Он отчаянно шепчет молитвы, надеясь на чудо, но осознает, что чуда, кажется, не будет. Чонгук умирает прямо здесь и сейчас у него на руках. Священник обессиленно прижимается к Чонгуку, его окровавленные пальцы судорожно пытаются нащупать хоть какой-то признак жизни. Он произносит бессвязные фразы, моля о помощи, но его голос заглушают волчий вой и крики раненых, которые слышны снаружи. Вокруг царит настоящее сумасшествие. Обитатели театра, бледные и перепуганные, мечутся вокруг, пытаясь остановить кровь, принося воду и чистые ткани. Но ничто не помогает. Кровь продолжает сочиться, окрашивая пол в тёмно-багровый цвет. Юный священник чувствует, как жизнь утекает из оборотня. Пронзительный выкрик эхом проносится по площади, заставив кровь застыть в жилах. Тэхён узнал его сразу — торжествующий и полный ненависти крик его отца. Бернард стоит на ступенях театра, окружённый жалкими остатками толпы. Они медленно, но неуклонно продвигаются вперёд, ослеплённые жаждой мести. В его руках находится окровавленный нож, и Тэхён знает, что этот нож предназначен для него. Хосок в этот момент, оглядывая поле битвы, ощущает неладное предчувствие, и стоит ему обернуться, как он видит того самого человека, которого он видел в своём страшном сне и по сей день. Человека, который погубил его родную душу. Хосок рычит, готовый ринуться в бой. Но отец Тэхёна лишь презрительно ухмыляется, глядя ему прямо в глаза, словно играя в кошки-мышки, ища слабость там, где её не может быть. Он хочет, чтобы Волк видел его триумф. Оборотень стремительно бросается вперёд, его движения настолько быстрые, что человеческий глаз не успевает их уловить. Он отталкивает последних нападавших от Бернарда, предотвращая тем самым угрозу жизни для Тэхёна. Инквизитор пытается нанести удар ножом, но оборотень умело уворачивается, сбивая его с ног. Хватая его за руку, он заставляет его выронить оружие. Сталь со звоном падает на землю. Оборотень, превосходя Бернарда в силе и скорости, не оставляет ему ни единого шанса на спасение. Каждый удар был точным и мощным. Инквизитор кричит и хрипит, но Хосок не останавливается. Он добивает своего противника с холодной яростью, вкладывая в каждый удар всю ненависть, которая накопилась за годы ночных кошмаров. Тэхён наблюдает, как жизнь покидает тело его отца. Он видит его искажённое ненавистью лицо, но неизменны лишь его глаза, такие же пустые и стеклянные. И в тот момент он не испытывает никаких чувств, лишь пустоту, глядя на всё это. Бернард лежит бездыханным у ступеней театра. Оборотень хватает его за руку и оттаскивает его от лестницы, чтобы Тэхён мог хорошо его видеть. В глазах отца он замечает промелькнувший страх, который никогда не видел раньше. Хосок, не отрывая взгляда от жертвы, вопросительно смотрит на Священника, ища одобрение и позволение, необходимое, чтобы закончить этот кошмар. И Тэхён, словно завороженный, кивает. Глаза Хосока, янтарные и голодные, вновь обращаются к Бернарду, и в тот же миг лицо старика искажает предсмертная маска боли и ужаса. Мощная лапа, обросшая густой шерстью, смыкается на горле, словно стальная петля. Тэхён наблюдает за этой агонией безразлично. Он видит, как бледнеет его отец и как жизнь покидает его. Он теряет всё: любимого, семью, веру. Тэхён следит, как угасает последний отблеск жизни в глазах человека, который был его отцом. Ненависть, которую он когда-то чувствовал, ушла, оставив лишь выжженную землю в его душе. В голове не было ни мыслей, ни чувств, лишь гулкая пустота, словно эхо разрушенного храма на конце улицы. Бернард был мёртв, но вместе с ним, казалось, умерла и часть самого Тэхёна, как бы он не хотел признаваться себе в этом. Всё рассыпалось в прах, как старый манускрипт, брошенный в огонь. Вокруг бушевала битва. Волки, ведомые Хосоком, крушили инквизиторов, а их рычание смешивалось с предсмертными криками. Лунный свет, пробивавшийся сквозь разрывы в облаках, окрашивал всё в сюрреалистические тона, превращая площадь в арену безумия и смерти. Тэхён больше не понимал, кто прав, а кто виноват. Он видел лишь разрушение, и хаос, поглощающий всё вокруг. И в центре этого кошмара лежал Чонгук, его возлюбленный, который мучился на грязном полу. — Чонгук, держись, пожалуйста, — он заворожено шепчет мольбы о спасении, а его голос дрожит от горечи непоправимого. В глазах напротив мерцает искра жизни, которая медленно угасала. — Я здесь, я рядом. «Неужели это и есть цена свободы? — проносится в его голове. — Свободы от предрассудков, свободы любить, свободы быть тем, кто ты есть на самом деле? Стоит ли она пролитой крови, сломанных судеб, потери всего, что тебе дорого?» — он смотрит на мертвенно-бледное лицо Чонгука, и в груди всё сжимается от осознания неизбежного. Вокруг всё рушилось. Город, в котором он вырос, стал полем битвы. Его отец, человек, которого он ненавидел, мёртв по его воле. И человек, которого он любит больше жизни, медленно умирает у него на руках. Что дальше? Что осталось? Оборотень на его руках закашливается кровью, и Тэхён подносит дрожащую ладонь к его рту, пытаясь остановить кровотечение, но всё было бесполезно. Кровь проступает сквозь пальцы, окрашивая всё вокруг в красный цвет. Глаза Чонгука, обычно полные жизни и смеха, теперь смотрят в пустоту. Ему едва хватает сил, чтобы выдавить из себя слабую улыбку. И тогда священник закричал. Это был не просто крик боли, это был душераздирающий крик, крик потери. Он тряс Чонгука за плечи, умоляя его не умирать. — Не смей! Не смей меня бросать! Я не смогу без тебя! — слезы катятся по его щекам, смешиваясь с кровью на руках. Он целует лицо Чонгука, его волосы, его шею, пытаясь вдохнуть в него жизнь, но всё напрасно. Тэхён продолжает неустанно трясти его и кричать его имя, он цепляется за него, как утопающий за соломинку. Он не может допустить, чтобы Чонгук ушёл. Не сейчас. Не после всего, через что они прошли. Он отказывается верить, что это конец. Он воет от боли, от бессилия, от ужаса, а его крики эхом отдаются в разрушенном театре, в котором больше не осталось ни малейшей надежды. Только смерть и горе. Чонгук смотрит на Тэхёна с тем же выражением, что и в первый раз. В его взгляде читается нежность и любовь, смешанные с горечью и сожалением. Он хочет сказать Тэхёну, как сильно он его любит, как сильно он мечтает быть с ним рядом, как сильно он хочет обнять его. Но из его уст вырывается лишь хрип. Оборотень пытается в последний раз поднять руку, чтобы прикоснуться к любимому лицу, но с каждым вдохом силы покидают его. Его пальцы лишь слегка дрогают, прежде чем упасть обратно на окровавленный пол. Глаза оборотня медленно закрылись. Последний вздох сорвался с его губ, и его тело обмякло. Искра жизни, которая так долго мерцала в его глазах, погасла навсегда. Тэхён замер. В тишине, нарушаемой лишь воплями с улицы, он осознал невосполнимую потерю. Он смотрит на мёртвое лицо Чонгука и не может поверить, что это реальность. Его мир рухнул в один миг. Его сердце остановилось вместе с сердцем близкого человека. Он больше не кричал. Он сидит молча и неподвижно, обнимая безжизненное тело Чонгука, а слезы беззвучно текут по его щекам. Руки, дрожавшие от недавней ярости, теперь крепко сжимают окровавленную рубашку. Он прижимается к мёртвому телу, пытаясь согреть его своим теплом, хотя знает, что это уже бесполезно. Запах крови и гари смешивается с едва уловимым ароматом Оборотня — ароматом, который теперь навсегда останется лишь воспоминанием. В его голове пульсирует лишь одна мысль: Чонгука больше нет. Он проводит пальцами по его волосам, чувствуя холод, пробиравший до костей. Кожа стала серой, а губы потеряли свой цвет. Все признаки жизни исчезли, оставив лишь пустую оболочку. Он остался там, в руинах театра, обнимая свою мёртвую любовь, пока мир вокруг него погружался в кромешную тьму.
