Агнец

«Отцы ели кислый виноград, а у детей на зубах оскомина»

Помпеи, 79 г.н.э. — Эй ты! Сюда иди, — позвали грубо, но ребёнок не обратил на это никакого внимания. Такое обращение теперь стало привычным. — Сходи за ягнёнком, в телегу его грузи. Давай, пошевеливайся! Девчушка кивнула и быстро скрылась, чтобы не разозлить двух взрослых ещё больше всего-навсего своим присутствием. Золотые взлохмаченные волосы ярко блеснули на солнце, стоило только ей выбежать за порог. Жаром дунул по обгоревшим веснушчатым щекам горячий ветер, она на миг зажмурилась и бегом пустилась в сторону хлева. Пилтовер, наши дни.       Девочка затихла в проходе, прислушалась к неясному бормотанию двух тучных женщин за приоткрытой дверью. Её тетя и соседка частенько перетирали кости всем в округе. И Рен до этого не было никакого дела, но сегодняшние слова были другими, напуганными, взволнованными: — … поймали, говорят… Джинкс. — … надо же. Это же она, она убила всех тех … и Маркуса! — … она заслужила. — … из-за и неё свалилось на меня это проклятье! Девочка застыла на месте, хлопая большими светлыми глазами. Пытаясь осмыслить услышанное, пытаясь понять, что она чувствует и что чувствовать должна. На ум приходило только одно — она должна увидеть её. Вся с головы до ног девочка покрылась красными пятнами. Ладошки вспотели, и она вытерла их о плотную ткань юбки и только потом заметила, как мелко дрожат руки. Рот открылся, чтобы спросить что с ней делается, позвать, но звать и спрашивать некого. Раньше был папа, был и умер. А завтра умрет та, кто убил его. Помпеи.       Вот он — ягнёнок с красивой голубой лентой, атласные концы которой путались под его копытцами. Такой белоснежный и мягкий — маленькое облачко. По сравнению с его шёрсткой, платье девочки казалось совсем грязным, совсем серым. Животное не испугалось подошедшей, так и осталось стоять на месте, с любопытством поглядывая. А может он просто к ней привык, ведь она-то к нему уже успела привязаться. И поэтому упав перед ним на колени и крепко прижав к себе маленькое тельце — расплакалась. Ягненок заблеял, будто успокаивая свою расстроенную подругу. По щекам покатилось отчаяние. Неужели все, кто стал ей дорог, всегда будут умирать? Как умерла её мама, когда давала ей жизнь. Как умер её отец, убитый за ужасные проступки совсем недавно. Тень от преступлений отца чёрным гнилым следом плелась за ней по пятам — не отмыться, не перебить запах никакими замечательными духами. По возвращении в дом девочка не смогла сдержать удивленный вздох. Виной всему — красивое новое платье, такое белоснежное, воздушное, как из прошлой жизни, когда отец баловал её регулярно, но она этого не ценила. Наскоро нарядившись, причесавшись и умывшись, девочка устроилась на небольшой запряженной лошадьми повозке рядом с приютившим её родственником. Тот с привычным раздражением глянул на попутчицу. Было в его взгляде ещё что-то, что она заметила, но не смогла понять, потому что никогда не видела раньше. Пилтовер.       Она злится не из-за того, что она здесь. А из-за того, что нарядили её в эту идиотскую оранжевую робу. Оранжевую, серьезно? Ей ведь этот цвет совсем не идёт, издевательство! Поэтому расстегнутая роба еле держится на бедрах, а верхняя часть комбинезона свисает с поясницы. Сама же Джинкс сидит на полу в клетке, больше напоминающей загон в зоопарке. Клетка эта стоит в просторном помещении. Кругом белоснежно-больничные стены, небольшой столик у входа. Под потолком пару разлинованных решёткой окон. И больше ни-че-го и ни-ко-го. Впрочем, она никогда не была одна.

«Удачно он, хм, избавился от тебя и Заун получил. Всегда знал, что мужик он умный»

Джинкс только закатила глаза. Голос в голове без передышки, с тех самых пор как она попалась, твердит ей об этом. Знает же на что давить… — Пластинка заела? Ску-у-учно. Фраза в голове повторилась немного на другой лад, и она уже хотела было лбом об пол приложиться или закричать. Да сделать хоть что-нибудь, только бы эти бесконечные сомнения перестали грызть её изнутри! Но просто замерла, почувствовав шаги, ещё до того, как они раздались. Вошедший в следующую минуту мужчина казался просто раздражающе огромен: — В тебя можно всадить много пуль, — девушка с любопытством и даже кокетливо глянула, осмотрела снизу-вверх, — Очень много.

«Тебе скоро дохнуть, а ты всё глазки строишь?»

Джинкс повела плечами, сбрасывая отголоски неприятного голоса, встала. Возражать интересному замечанию мужчина не стал, только деловито прокашлялся, будто перед ним совет собрался, а не Джинкс. Кажется, его речь была уже заготовлена, разве что он бумажку не достал, чтобы по ней читать: — Мой лучший друг — он тоже из Зауна. Он хотел, чтобы я поговорил с тобой, попытался снова. — она на это никак не отреагировала. Уже собиралась отвернуться и сесть обратно. — Это Силко сделал с тобой? — кивнул в сторону переливающихся пурпуром фонарей глаз. — Я вижу, ты хочешь поболтать мистер-советник-Талис. — Джинкс карикатурно присела в книксене, косы зашуршали по полу, затем, сложив руки за спиной на манер своего отца, стала расхаживать по камере. — Так вот, я однажды сдохла. Подорвалась на собственной бомбе, представляешь? — она усмехнулась, будто эти воспоминания её развеселили, впрочем, уже в следующую секунду заговорила серьезно: — Тогда я опустилась на самое дно бездны. А мой папочка — Силко — накачал меня Шиммером. Влил столько, что он у меня из ушей полил. И я ожила! Та-дам! Чудо! — она раскинула в стороны руки. Задумалась, рвано застыла на месте, вглядываясь в темноту угла. — Вот только я прихватила с собой кое-что из самой тёмной глубины. — в следующую секунду направленный прямо на мужчину немигающий взгляд, казалось, жег сетчатку. — Знаешь, я подумать не могла, что оно настолько похоже на вас — жадное до власти. Оно говорит, что будет вашим новым богом. Что вы будете приносить в его честь жертвоприношения. Мужчина растерянно захлопал глазами, комментировать рассказ он никак не стал. Хоть девушке и показалось это нечестным. Она же старалась! Изменять придуманных заранее слов он похоже не собирался, а может ему просто не хватало фантазии: — Ты должна знать. Что он не заслуживает твоей преданности. Что это он всё подстроил — Силко. Раскайся, приговор ещё можно изменить! Девушка после услышанного как-то вся обмякла, медленно подошла к решетке. Обняла ладонями холодный металл прутьев. Прислонилась к ним щекой. Опустила взгляд, пряча яркие глаза за чёлкой. Забормотала обиженным маленьким ребёнком. В попытке расслышать неясный лепет мужчина подошёл ближе. — Папа? Нет, не может быть, он меня любит. — Послушай он… Слишком быстро, чтобы заметить, тонкая рука рассекла воздух. Длинные ногти полоснули его по лицу. Советник попятился, щеку жгло и он приложил к ней ладонь. Две полосы на лице сначала набухли белым бороздами, затем на царапинах проступили мелкие алые капли. Они будто раскрасили всё лицо красным. Джинкс довольно отошла, рассматривая своё оружие — яркие ногти. От прежней грусти не осталось и следа на скалящемся лице. — Силко, — она лизнула два оцарапавших его пальца, не отводя глаз от растерянного лица. — Папочка меня любит, — запихнула эти же два пальца глубже в рот, медленно, призывно пошло вынула. — Он говорит, что я любимая дочка, когда я отсасываю ему. — затем, запрокинув голову, громко расхохоталась. На миг мужчине показалось, что под ногтями был тот же яд, что плескался в её глазах. Что он теперь тоже сходит с ума. Что оно действительно есть и сейчас смотрит на него через её глаза, смотрит в самую его суть. Что теням стало тесно в углах. Что неоном светят отовсюду. Что оно везде. Застывший на несколько мгновений мужчина наконец отмер, задышал так, будто долго до этого бежал: — Знаешь, я ведь был против казни. Но сейчас вижу, что по отношению к тебе это будет милостью.

«Ауч, а парниша не промах»

Непривычно серьёзная девушка выпрямилась, сказала не своими губами, не своим голосом, не свои слова: — Нельзя убить мёртвое. Джинкс даже не взглянула вслед спешно скрывшемуся за дверью советнику. Ничего интересного.

«Он за тобой не придёт. Ты скоро сдохнешь»

— Я бы на твоем месте так не радовалась. Ведь мы встретимся с тобой в аду. Уж тогда-то я точно заставлю тебя заткнуться. Девушка негромко рассмеялась, а в голове и правда стало тихо. Испугался что ли? Забавно. Помпеи.       Маленький ягнёнок дремал в плетеной клетке, не зная о своей участи. Смотреть на него было больно физически, но она снова и снова упрямо возвращала к нему свой взгляд, лишь изредка поглядывая по сторонам. Нежная ткань платья мялась под сжимающими её ладошками. А девочка искала в своём сердце силы принять неизбежное. Шумный город встретил их маленький экипаж множеством ярких красок. Пестрили украшенные невысокие дома и нарядные жители. Уличные музыканты стремились показать свое мастерство, напевая баллады, каждый в честь своего бога — разномастный хор. Сегодня был праздник — боги раскрывали свои объятия, принимали дары от людей: от смертных к бессмертным. Множество жертвенных животных вели по улицам. Праздновать жители будут не один день. Много крови прольётся на холодные каменные полы храмов в желании задобрить, обрести надежду, хотя бы намёк на божественное благословение. Пилтовер.       Рен этой ночью почти не спала, мысли сменялись бесконечным калейдоскопом. Изредка начинала всхлипывать, когда грусть по отцу затмевала всё остальное. Но тут же брала себя в руки, сжимая маленькие кулачки. Иначе новая тётя, которая откуда-то знала Рен и почему-то всеми считалась её родной, опять начала бы громко и страшно топать в чёрном коридоре и ругать-ругать-ругать «недоразумение» — это слово она теперь слышала чаще своего имени. Рен знает, где папа работал, она бывала там. Он брал её с собой иногда. И она пойдёт туда завтра, ведь если та Джинкс забрала у папы жизнь, возможно Рен сможет спросить… Да, она обязательно попросит вернуть её обратно. Помпеи.       Дорога, петляя, уходила дальше от шумных улиц. Музыка и оживлённый гул остались где-то позади. Тучи, которые казались такими далекими и виднелись у самого горизонта, стремительно приближались со стороны моря. Надвигалась буря. Ягнёнок блеял и беспокойно бился в ставшей тесной клетке. Пилтовер.       Она не могла ровно усидеть весь завтрак, за что получила множество грубых слов. Обидно. Не съела ничего — а вот за это никто и слова не сказал. После, пройдя в холл, вместо того, чтобы подняться на второй этаж и просидеть там до обеда — шустро выскочила за дверь. Идти нужно было долго, главное не опоздать. За ней никто не побежал, не хватился. Дома бы заметили. А тут, хоть пропадом пропади — только рады будут. Ветер хлестал по веснушчатым щекам мелкой моросью, погода стремительно портилась. От долгой и быстрой прогулки разболелись ноги, дышалось тяжело. Рен старалась не попадаться взрослым на глаза. Но чем ближе она подходила к нужному месту, тем сложнее это было. У центрального входа собралась целая толпа, поэтому девочка шустро прошмыгнула за угол к служебному входу. Помпеи.       Когда повозка подъехала к темному капищу, небо уже совсем затянула серая пелена, мелко заморосило, неожиданно раскатился громкий гром. Девочка испуганно взвизгнула, прикрыв ладошкой рот. Это был храм в честь чёрного бога, страшного. Все таким его считали. Считали, что он самый жестокий, жадный до крови и что живёт он глубоко внутри огромной огненной горы, возвышающейся над их городом и двумя соседними. Девочка до последнего надеялась увидеть место преклонения любому другому божеству, но видимо удача, однажды отвернувшись от неё, решила больше не показывать своего лица. Идя за мрачным мужчиной по небольшой тропинке, она тянула на себя вырывающееся всеми силами жертвенное животное, которое будто чувствовало смерть и пыталось вырваться из её цепких лап. В мрачных стенах храма поплохело, запах сладких благовоний перемешался с тяжёлым запахом крови и гнили. В горле встал ком, закружилась голова. Вдруг не осталось никаких сил держать рядом обезумевшее животное. Веревка выпала из рук и ягнёнок отбежал от подруги, поскользнувшись на разлитой крови, упал, испачкав белоснежную мордочку бордовыми разводами, а затем и вовсе выбежал из храма. Девочка хотела было побежать следом, но её под руки с обеих сторон подхватили чужие руки. Пилтовер.       Когда за ней пришли на следующий день, Джинкс окончательно потеряла любой интерес к происходящему. Без пререканий дала застегнуть молнию тюремной робы. Щёлкнули замком и звякнули металлом кандалы. Неизбежное наступало так стремительно. И вот она уже в просторном зале в сопровождении охраны. Небольшой деревянный помост, такая аккуратная, начищенная до блеска виселица, как игрушечная. Несуразно высокие потолки, такие же высокие окна, а за ними пасмурное и хмурое небо. По стеклам стекали мокрые разводы дождя. В зале сидели советники с их кислыми, скучными лицами. И родные тех, кого она убила. Они так чисто и честно ненавидели её, что она даже искренне им улыбнулась.

«Улыбаешься? Сейчас будешь перед ними плясать на верёвочке, как марионетка. Хотя, тебе же не привыкать»

К губам поднесли микрофон, чтобы она сказала последние слова, но так быстро отобрали, когда она только начала говорить: — Идите на х… Помпеи.       Монотонный гул священных песнопений сводил с ума, давил на виски одновременно изнутри и снаружи. Ей было так страшно, что она громко закричала, заплакала, позвала на помощь. Но её крик утонул в очередном раскате грома. Она сопротивлялась как могла, но что может ребёнок против двух взрослых? Дергающиеся во все стороны ноги попросту не цепляли пол. Тот, кто должен был за ней присматривать, не смотрел. Она пыталась разглядеть знакомого мужчину сквозь пелену слез, застилающую глаза. Его здесь не было, ушел, бросил. Болезненно тонкие руки и ноги надёжно пристегнули тугими ремнями, мокрое тельце прижали к обжигающе холодному камню, ещё влажному от крови предыдущих жертв. Белоснежное платье прилипло к черному алтарю, по ткани разошлись алые разводы. Хор голосов нарастал, казалось, она вот-вот сойдет с ума от страха. Очередным раскатом грома раздался голос из-под чёрного капюшона нависающего над ней силуэта: — Дитя, сегодня ты отмоешь род от грехов твоего отца своей кровью. Лезвие заведенного над ней ритуального кинжала блеснуло, на миг отражая вспышку молнии. В следующую секунду мягкое сердце обняло его острый металл. От ледяного в груди стало невыносимо жарко. Умирать было больно, душа в ужасе цеплялась за своё пристанище. Рваные крики вскоре стали неясным кряхтением. Выброшенной на берег рыбой раскрывался рот в попытке вдохнуть ещё хоть немного. Последним, что ей вспомнилось, был любящий взгляд отца и его тёплые объятия. Затем всё потонуло в полной темноте. Когда жизнь окончательно покинула маленькое тельце, утробно зарычал возвышающийся над островом вулкан, вся долина под ним качнулась. Ошибочно люди приняли этот знак за довольство древнего тёмного божества. Пилтовер.       Громко бабахнуло внизу, тряхнуло здание, разом вскрикнули все сидящие в зале. Вскочили со своих мест. Следом громыхнула частая очередь, ответила другая, началась перестрелка. Народ испуганно повалил в одну единственную дверь, пихая друг друга локтями, шумя, пытаясь перекричать порох. Джинкс неестественно выгнула большие пальцы рук. Кандалы упали, но в грохоте этого никто не расслышал. Одним точным ударом выбила оружие у стоящего рядом. Присела, и пуля другого попала в обезоруженного. И уже снизу вверх прострелила подбородок стрелявшего — навылет. Остальная охрана ещё раньше трусливо бросилась к двери. На ногах мешались цепи. Сверху посыпались осколки разлетевшихся стёкол, но не от взрыва. В зал влетели на досках несколько мужчин. Но она не нагнулась, не спрятала голову от острых обломков. Взгляд Джинкс зацепился за светлые глаза ребёнка. Девочка стояла прямо напротив, в другом конце длинного зала. Она не боялась, не бежала и не подходила. Просто стояла и смотрела на неё с такой мольбой, с такой огромной немой просьбой в поджатых дрожащих губах, во влажных глазах. Джинкс прошибло потом, от позвонков по телу разбежались колючие мурашки. Она было открыла рот, чтобы сказать ребёнку бежать, спасаться. Вытянула руку, чтобы спасти самой, но её подхватили. Один из наемников Силко на ходу грубовато схватил Джинкс за талию, поставил перед собой, поднял нос парящей доски по направлению к выбитому окну. Закричал что-то, но обрывок фразы утонул во взрыве. Зал сотрясло, заложило уши. Доска сильно качнулась, но пристегнутый к ней ногами мужчина удержался сам и удержал девушку. От ударной волны вдруг стало очень тихо и остался только этот взгляд, казалось, Джинкс видит её до сих пор. Но все, кто там был, — мертвы, это она знала точно, бомбу-то она лично делала. Стены, которые они покинули, сложились карточным домиком, подняв целый столб пыли. Рука потянулась протереть глаза, чтобы снять с них наваждение. И ладони окрасила чужая кровь с её лица. Улетая все дальше от случившегося, она жадно всматривалась в бордовые разводы, ища среди них кровь девчонки. Казалось, она будет иной, ярче, светлее, будет пахнуть как сахарная вата и на вкус будет как кисло-сладкие хрустящие яблочные дольки. Что-то внутри утробно зарычало, оскалилось, облизнулось с шипением, всей тёмной кожей впитывая размазанную жидкость. Довольно притихло, приняв каждую жертву, особенно бережно обернулось вокруг маленького светлого и тёплого силуэта хрупкого ребёнка.