Me and the Devil

Болгария, 1492

Он рвет и мечет. — И все же ты не перестаешь меня удивлять, Никлаус, — бормочет сухо, поджимая губы, осматривая дом. Горы жестоко растерзанных тел: некоторые из несчастных лишились некоторых частей тела, в крови по неосторожности можно было бы поскользнуться, если бы она не застывала столь быстро, чернея, пропитывая старые доски Дома Петровых. Их сестра отводит взгляд — вдоволь насытилась зрелищами за четыре века бессмертия. И на вкус, и на первый взгляд. Но ведь когда она развлекается — это другое дело, ведь любовь к садизму давно прижилась под кожей. Просто вид так себе. Странно, что столько людей оказалось здесь сегодня. Вероятно, был прием, поскольку иначе многолюдность и объяснения нет — семья не особо огромная, да и по поводу прислуги не сказать, что большое количество. Вероятно, был особый случай. Вероятно, даже особый гость. Особым удовольствием для него было заставлять парнишку вспороть себе брюхо, убедив, что там змеи. Так же, как он убедил его отца — надругаться над матерью того же парнишки, пока они рвут друг друга на части, царапаясь, вскрывая друг друга ножами, кусаясь, вгрызаясь зубами в кожу, разрывая плоть. Первым умер мальчик. Отец — вторым. Матушка была бойцом, посему ее судьба была менее благосклонна к ней — в частности, в тот момент, когда Гость, в честь которого и был прием, задушил ее кишками ее же сына, пока она зажимала зубами ухо мужа отчаянно. Впрочем, семье Петровых постигла участь менее благосклонная. Элайджа морщится от вида гирлянды из человеческих потрохов. Из чужих останков Никколо Микелес, как он представился, истинный художник и творец, соорудил истинное творение. Не сам, конечно — он бы не стал так марать руки, убедил живых на тот момент. Ствол — позвоночник, ветки — конечности. И закрепил, конечно, столовым серебром вместо гвоздей. — Рождество близится. В Венеции Катерина приняла католичество — полагаю, она сможет вкусить праздненство. И если Он, в своем скептизизме, мнит себя Богом, то это — поистине Кара небесная. Гибрид медлит. Скалится, откидывая голову, находясь посредине гостиной. Вдыхает аромат крови. Страха. Ужаса. Боли. Выдыхает и облизывается быстро, смачивая горло слюной. Когда ты мертв, вероятно, это проблематично — почувствовать, что ты наконц насытился. — Катерина должна была знать, на что шла, — обращаясь к старшему из братьев, цинично, но все же не с особым энтузиазмом подаёт голос Ребека, до этого молчавшая. Державшая язык за зубами; знает — откроет рот, и крови конца не будет. Знает хорошо. Знает по опыту. И ныне она — боязливая пташка. Элайджа неодобрительно качает головой, когда Никлаус приглушённо смеётся. Дико. Безумно. И в следующий миг переворачивает перемазанный в крови стол, выдыхая, ослеплённый яростью. Слишком долго он ждал появления двойника, и горечь поражения ему совсем не по вкусу. И Катерина точно заплатит свою цену за побег. Не раз и не два. Но столько, сколько он молил своих Богов и чужих вернуть отобранное. С его губ срывается судорожный вдох, когда он опускается на колени перед камином, сгибаясь, запуская руки в корни волос. И помимо мертвенно-медленного биения сердец древних вампиров Элайджа краем уха слышит бешено быстрое, сравнимое с маленьким, но гулким сердечком колибри, исключая, что то, что он слышит сейчас, поразительно тихое. Он хмурится, медленно поворачивая голову, и в этот миг Никлаус, до этого окунувшись в отчаяние и ненависть, тоже улавливает краем уха частое сокращение сердечной мышцы. Подобно братьям прислушивается и Ребека. Клаус с особой злобой сжимает челюсти и уже хочет встать, как на его плечо опускается рука старшего брата. — Достаточно, — и едва ли слышна отчаянная мольба Лайджи. Ник кивает, вздыхает глубоко. Гибрид вздыхает устало и разочарованно, изнеможденно, странно безразлично наблюдает, как их сестра осторожно движется в сторону лестницы и от нее уже на чердак. Ребека минует трупы, части тела. Запах металла, дерева и сандала (запах предателей веры). Порванные бархат и парчу, перевернутые столы, размазанные по полу сладости, привезенные прямиком из Константинополя. Ребека минует едва слышние стоны и последние всхлипы — им уже не помочь, потому что Она — мессия тех, кого выберет сама. Половицы предательски скрипят под весом. Осторожно придерживая пышную юбку платья, Древняя пробирается на чердак. Впрочем, это и не она прячется. В этой комнате точно не было Никлауса — слишком чистая для расправы в его понимании. Глаз цепляется за валяющуюся куклу, а после за старый темно-дубовый шкаф в дальнем углу. Наклонив голову, Ребека в непонимании пару мгновений просто смотрит, но после, словно чего-то опасаясь, крадётся ближе. Затаив дыхание, на миг жмурится и раскрывает двери, что с гулким ударом бьются о стену из-за небрежности Бекки, и та встречается своими поражёнными небесно-голубыми глазами с двумя черными напуганными угольками. По телу девчонки проходит дрожь; на вид ей лет десять-одиннадцать от роду. Нижняя челюсть начинает дрожать от страха, и в уголках глаз быстро начинает скапливаться влага, в следующий миг по красным щекам стекают слезы страха, горечи и непонимания. Вампирша быстро пробегается по ней взглядом, и замирает словно замороженная: края девичьего платьица измазаны в саже и темно-багровом. — Стой, — только и успевает сказать Беккс, глядя той прямо в покрасневшие заплаканные глаза, — Сейчас все хорошо. Тебе не нужно меня бояться, — она осторожно приподнимает в капитуляции руки, показывая свою безоружность. Знает, что ты ни слова не понимает — вряд ли та знает язык, явно не дворянка. Но и не служанка точно — платье выдает. Словно по дуновению ветра по глазам видно, какие эмоции проносятся у Первородной перед глазами: мимолётное презрение, непонимание, страх, сострадание и сожаление. Зрачок девочки то сужается, то расширяется — это говорит о том, что внушение хорошо работает. Не боясь испачкаться, Майклсон медленно, стараясь не напугать ещё больше, присаживается перед девочкой, — Как… тебя зовут? — спрашивает тихо, но уверенно, невзирая на яркий акцент. Побледневшие тощие ручки перестают дрожать, и девочка сглатывает, тихо шепча: — Пация, — ее сердцебиение потихоньку выравнивается, — Пация Петрич. — Мое имя Ребека, — так же представляется та. Никлаус не хочет заставлять сомневаться в себе: хоть и позволяет умиленной и глубоко сожалеющей Бекки оставить девчонку, преодолевает желание внушить девчонке ей то, что нужно. Чтобы ты боялась и искренне верила, что случившееся — вина сестры, что это гнев богов за грех Катерины. Чтобы она платила за то, что сделала даже не она. Впрочем, что она и будет делать.