go ahead and cry little boy

Улыбка у него кошачья. Один в один Чешир из Алисы в стране чудес. Широкая, немного хищная из-за выпирающего правого клыка, но комфортная. Настолько, что Хенк не удерживает строгий осуждающий взгляд дольше чем на десять секунд и сдаётся. Смягчается, как всегда делает, стоит только увидеть, что Киса улыбается так. Расслабленно, зажимая кончик языка между зубами. Смеётся над чем-то только ему одному понятным. «Хи-хи», кажется, он это называет? Если бы у Хенка спросили, что же это такое, знаменитое кисовское «хи-хи», он бы показал Кису прямо сейчас.  Врёт, конечно. Никому бы он его не показал такого. Открытого, доверчивого, настолько очевидно кайфующего, что любой бы понял.  — Ну, сколько можно, Кис? — устало говорит Хенк, стягивая пуховик и закидывая его на стол. — Бля, ты давно тут сидишь? Киса вытягивает язык и задумчиво мычит.  — Да хуй его знает, щас сколько? — Четыре.  — Часа два, получается. — Киса пожимает плечами, а Хенку хочется его треснуть. Прям хорошенько по этой лохматой голове приложить. — Тут же дубак, блять, какие два часа? Не додумался накидать мусора для растопки и поджечь, гений? Не дожидаясь ответа, Хенк идёт к ржавой дырявой бочке, закидывает поднятые около нее же газеты и обрывки их футболок, годящихся только на тряпки. Одну из них он оставляет в руках. Щёлкает зажигалкой. Подносит огонь к ткани. Киса всё это время подозрительно тихий. Поэтому Хенк, не став ждать, пока пламя разгорится, бросает тряпку в бочку и поворачивается.  Киса полулежит на диване, широко раздвинув ноги и откинувшись на покоцанную спинку. Если он так лежал все два часа, то Хенк пиздецки не завидует его шее.  — Додумался, — кивает Киса. Голос у него такой, как будто он уже придумал шутку и ему не терпится её рассказать. — Так чего не сделал? — Тебя ждал, — улыбается. — Лежал вот прям как щас лежу и думал, когда же эта Хенкалина придёт и меня согреет. Хенк вздыхает и шагает к дивану. В голове Кисы, в его прокуренной и неоднократно пробитой голове, шутка, наверное, была намного смешнее. Хенку вот не смешно сейчас, Хенк думает, сколько бы Киса так просидел, если бы дядь Саша Хенку не позвонил бы, не сказал бы про этого идиота. — Чё воняет так? — спрашивает он, плюхаясь рядом с Кисой.  — Пиво разлил.  — На себя?  — Понюхай, узнаешь, — смеётся он. А потом делает вид, что задумывается. Хенк всегда залипает на его мимику — она такая активная, как в комиксах или мультфильмах с возрастным ограничением. Как будто Киса заранее продумывает, какую эмоцию и как он хочет показать. Перед зеркалом репетирует. Вот как сейчас. Нахмурил брови, вскинул глаза к потолку, сморщил нос и губы вытянул — и вот тебе наглядное изображение задумчивой моськи. Хоть в детские книжки срисовывай. — Интересно, — говорит этот актёр, — а ментовским детям особый мусорской нюх передаётся? Или как её там, Хенк?.. Чуйка, во. Хенк злится не потому, что Киса уже затрахал его всеми этими мусорскими шутками, к этому он привык давно. Он злится, потому что ещё до того, как Киса голос подал, Хенк действительно склонился к нему поближе, чтобы понять, от него или не от него несёт. Как собака приученная, все повадки которой Киса предугадать может. Для записи: несёт точно от Кисы. Хенк жестко встряхивает его за полы расстёгнутого пуховика и ставит на нетвёрдые ноги.  — Хенк, ты чё, охерел? — Киса злится как всегда сразу: улыбка моментально покидает лицо, он ощетинивается и хмурит брови. Хенку даже мерещится кошачье шипение.  — Куртку снимай давай, мокрая, просушить надо.  Он не говорит «замёрзнешь», не говорит «заболеешь и с ангиной сляжешь, как в том году». О важном молчит всегда, но Киса всегда слышит. И тухнет быстро, как спичка на сильном ветре. Послушно поворачивается к Хенку спиной, подставляется под его ладони, даёт себя раздеть, стянуть рукава один за другим. И стоит на месте, смотрит потерянно, как Хенк его пуховик на торчащую балку вешает, так близко к костру, чтобы просохла, но не так, чтобы спалить. Как будто ждёт дальнейших указаний. И отмирает только, когда Хенк возвращается, берёт свой пуховик со стола и снова садится на диван. Киса усаживает обтянутую брюками карго тощую задницу следом и вертится беспокойно. Крутится, шуршит, чертыхается, пока не укладывает голову на Хенковские ноги. Трётся затылком о бедра и замирает.  — Шея затекла, — шепчет с закрытыми глазами, а Хенк и не спорит. Накрывает его своим пуховиком, подтягивает повыше, чтобы торчащие коленки накрыло тоже. Не отвечает. В тишине сидят долго. Минут десять по ощущениям: импровизированный костёр разгорелся, стало в разы теплее и Киса перестал дрожать. Хенк находит начатую бутылку пива за диваном и делает большой глоток.  — Дай тоже, — приказывает Киса. И Хенку бы нахер его послать с этим его командирским тоном, но слишком долго и хорошо он его знает. Киса капризничает и дурачится не потому, что настроение хорошее. А потому что хуевое и заботы хочется, а попросить о ней — ни за что. Он сдохнет скорее, чем попросит. Поэтому Хенк голову его приподнимает осторожно и прикладывает к приоткрытым губам горлышко зелёной бутылки. Киса пьёт жадно, поэтому неудивительно, что пиво проливается мимо рта. До того как оно дотечёт до горла, Хенк ловит мокрую дорожку рукавом фиолетового худи. Убирает бутылку обратно и тем же рукавом вытирает чужой рот.  — Ну, чё? — спрашивает. — Расскажешь, что случилось? Киса нарочито небрежно жмёт плечами. Но даже не пытается сыграть удивление — слишком лень. Слишком устал. — Ничего не случилось. Хенк цокает языком, готовясь ответы выбивать, если надо, но Киса давит затылком и поспешно добавляет: — Ничего нового. — Тогда про старое мне расскажи, — отвечает Хенк. Ему надо. Он даже не знает, для кого больше он это делает: для себя или Кисы. Просто знает, что если не выпытает сейчас, то будет винить себя до утра и весь следующий день, пока Киса не перебесится и не вернёт маску гоповатого поверхностного как детский бассейн дурачка обратно. — Про старое хочешь… — хмыкает Киса, не открывая глаз. — А про старое ты слышал. От каждого встречного: от бати своего, от училок, от директрисы нашей каждый день вон. «Что с Кислова взять? Безотцовщина, не хватает ему жёсткой руки». Не хватает, блять. Реально не хватает, получается. Киса шмыгает носом; больше от злости, чем от подступающих слёз. Хенк смотрит в его лицо, на искривлённые губы, на глаза закрытые и ресницы длинные, но сухие. И молчит. Не этой темы он ожидал. Любой другой, но не этой. Об отце Киса всегда молчит. Даже не отшучивается.  — Я, типа, просто думаю много, — Кисе всё равно на его молчание, Киса знает, что он слушает каждое слово. Всегда слушает. — Что было бы, если бы он меня не бросил… Ну, или не умер, я не ебу, где он. Был ли он вообще или меня инопланетяне матери сбросили. Она же не говорит ничего. Я столько раз спрашивал, бля, и злой когда, во время ссор, знаешь. В лицо орал, думал, не выдержит и выплюнет. Хоть слово, блин. И контрольные скатывал на пятерки, весь семестр от Илюхи и его первой парты не отходил, чтобы после собрания она добрая пришла, типа, заслужить пытался. Нихуя не заслужил, Борь. Хенк дёргается как от удара током — настолько это «Борь», на вдохе выдавленное, под дых ударило. Не на вдохе даже, на всхлипе, мягкое такое, ранимое. Он не удерживается и подрагивающие пальцы в жёсткие спутанные пряди вплетает. Киса голову вырывает, встать пытается, взбрыкивает — жалость чувствует. Но Хенк не даёт, другой рукой давит прямо на грудь, обратно к дивану жмёт. К себе. А пальцы еще глубже вплетает, убирает влажную чёлку с чужого лба.  — Да отъебись ты, — шепчет Киса. Агрессивно, но тихо, как будто уже сдался, но признавать не хочет. — Я без всяких рассказываю.  — А я без всяких трогаю, что-то против имеешь? — с вызовом спрашивает Хенк, зная, что уже в этой никем не объявленной войне победил. Не скажет, что против, потому что причину назвать придётся. А Хенк сам не уверен, есть ли она, эта причина, или он видит то, чего на самом деле нет. И не было никогда. — Ну, и чё, ты из-за этого вот накидался и в депрессию впал? Играет грязно, но вариантов не видит. Кису надо провоцировать, на больное давить, он мягко не понимает и не признаёт.  — Тебе не понять, блять, — ведётся он. — Тебя папочка дома ждёт и с утра в лобик целует. Удачи желает в школе, оценками интересуется, ходит на все собрания. Знает, что ты, как ты, где ты, с кем. От меня оберегает, вон. Правильно может делает, кстати, чему я тебя научить могу-то. — Ты знаешь, что не так всё, Кис, — роняет Хенк, пряди перебирая. — Не так, — покладисто соглашается Киса, — но он тебя любит. Прям как нормальный отец нормального сына должен любить. А я, блять, ненормальный. И нет у меня ничего нормального. Я, знаешь, о чём думал половину прошлого лета? Что перед глазами было, когда спать ложился? Киса закрывает глаза, будто вспоминая, и вот теперь ресницы влажные, теперь даже слеза из уголка к виску стекает. Хенк её взглядом прослеживает, но пока не ловит пальцами, не стирает. — Как ты голову разбил, когда мы бухие на Мальтийском с пирса прыгали. Как я тебя из воды вытаскивал и на песке полотенцем кровь остановить пытался. А Мел, ни секунды не думая, не в скорую, а отцу твоему набрал. Три минуты, Хенк, три минуты, и ты уже на его руках. Меня никогда так не обнимали, блять. Как будто я самое дорогое, что есть. Как будто меня потерять можно. Я потом сидел в той больничке, где тебе голову зашивали, и разорваться не мог. За тебя боялся, себя ненавидел. За то, что попёрся на этот пирс, а ты за мной пошёл. Всегда идёшь. За то, что полотенце это сырое и в песке к ране прикладывал, вдруг загноится. Но особенно за то, как сильно я тебе в тот момент завидовал. Тебя любили, о тебе беспокоились, тебя защищали. Я тоже так хочу. Срывается и плачет. Громко, губы кривя и пытаясь лицо прикрыть. Хенк не даёт, одной ладонью запястья сжимает, а другой по голове гладит. Киса брыкается половину минуты, а потом сдаётся и на бок переворачивается, носом утыкаясь Хенку в живот. Любимая худи намокает почти сразу, но на это как никогда похуй. — Я могу, Кис, — говорит он разбито. Сейчас он всё что угодно готов пообещать, лишь бы эту дыру, которую он столько в друге не замечал, заткнуть. — Я могу. Киса головой качает и дышит рвано, не может говорить — всхлипы мешают. Хенк его руки отпускает, сажает рядом, чтоб не захлебывался. Берёт салфетки влажные со стола и одну вытягивает. Киса высмаркивается и рукавом глаза вытирает.  — Не можешь, — отвечает с надрывом, — так не можешь. Они молчат минуты две — Киса успокаивается, приваливается виском к чужому плечу, изредка прочищает нос. Хенк не двигается. — Я типа… не знаю, может это тупо и ничего мне вообще не даст, а значит нахуй об этом думать, но я не могу. Мне нужно знать, что он за человек такой был. Знал ли он обо мне и был мудаком достаточно, чтобы кинуть и хер забить на семнадцать лет. Или живёт себе и в хуй не дует, даже не зная, что у него вообще-то сын есть. Типа всунул, высунул и съебался. Жив ли он вообще? А если да, то увижу ли я его когда-то? Я даже иногда думаю, что он подумал бы, увидь меня вот такого вот…  Киса с темы на тему прыгает, столько всего сказать хочет и уместить, но не получается.  — И, наверное, они правы все, батя твой, директриса. Может я такой хуевый как раз поэтому. Может, не заслужил я вообще ничего хорошего. И отца, и любви, и заботы, нихуя не заслужил. Хенк не выдерживает, разворачивается, за запястье на себя дергает и вдавливает буквально. Обнимает за плечи, за голову, ладонью чужой затылок к ключице своей прижимает. Киса плачет опять. Обхватывает руками сразу же. — Заслужил, Кис, заслужил, — уверенно говорит Хенк. Кивает часто и сам себе. — И не хуевый ты, нормальный. С ебанцой — как все мы, но добрый же. Заботливый, вписываешься без разбору всегда, веришь во все мои дебильные идеи. Тебе, вообще, не надо ничего заслуживать, оно у тебя и так должно быть.  Хенк Кису обнимает, обещая себе быть внимательнее и не вестись на его жизнерадостность и беспечность. Обещая, что будет делать всё, чтобы Киса чувствовал то, что чувствовал он сам тогда, на Мальтийском, у отца на руках. Что разобьёт лицо каждому, кто про Кису плохое скажет.   А через пару недель смотрит в застывшее лицо напротив и жалеет, что не вырвал себе язык до того, как сказал то, что сказал. Смотрит в распахнутые в неверии глаза и понимает, что никогда Киса этого не забудет. Даже если простит. И он не простит себе тоже.