Гарнье

      

Жорж Санд

      ГАРНЬЕ (Garnier, 1834)

      В истории народов и в революциях империй мало что может послужить материалом для более философских и психологических наблюдений, чем то, как мой друг Гарнье стал любовником своей возлюбленной.       Мой друг Гарнье – честный и мягкий человек чистых нравов, умеренный в политике, полный новых идей и уважения к приличиям. Он такой опрятный мальчик, что вы никогда не услышите, чтобы он говорил о своих долгах; не хвастливый, не сварливый, неспособный побить своего слугу (если бы он у него был), он сохранял кроме того справедливую гордость – особенно в дни, когда он брился.       Этой крайней чистоты и мягкости манер всегда было достаточно в том узком кругу, в котором он жил, чтобы простить ему некоторую склонность к демонической школе. Я не думаю, однако, что он когда-либо считал себя абсолютным лордом Байроном: это так далеко от него, что не стоит об этом и говорить, а дело это до того простое и общее для столь многих людей, что я действительно не понимаю, почему он имел бы скромность лишать себя этого.       Сегодня не только очень легко быть лордом Байроном, но и очень трудно им не быть. Я не говорю о литераторах: для них воздержаться от этого совершенно невозможно. Причину легко понять, поскольку нельзя написать книгу, чтобы о ней не говорили в газетах, а газеты не могут говорить о ней, не упомянув Байрона. Имя Байрона встречается в каждой литературной статье, напечатанной с 1826 года. Но, если говорить только о частной жизни, то этот тип незаменимого в любой компании лица день ото дня распространяется во всех слоях общества. Дендизм начался, правда, в Англии с того, что для исполнения этой роли нужно было довольно заметно хромать; но сегодня у нас более терпимые взгляды на этот счет: достаточно признать свое призвание, а если оно ослабнет, то хорошо обученный камердинер, подавая вам перчатки и трость, должен почтительно прибавить: «И пусть месье будет так любезен помнить, что он подражает Байрону».        Гарнье, согласно своим способностям, внёс во все это несколько небольших изменений. Спокойствие его занятий и отдаленность его соседства не позволяли ему презирать людей. С другой стороны, я уже сказал, что у него было мало долгов; он не писал стихов и ненавидел медведей и цесарок. При этом, что немаловажно, у него не было ни любовницы, ни гастрита, а пальто было одно. Одним словом, у него не было ничего общего с благородным лордом, кроме рук и ног, и я могу сказать о нем только то, что Гарнье был обыкновенного телосложения и твердо стоял на своих широких ступнях.       Как бы то ни было, судьба уготовила этому нежному и доброму созданию один из самых сильных ударов. Два незначительных происшествия определили самый критический эпизод его жизни. Те, что прочитают эту историю, увидят, что он родился, чтобы оправдать две противоположные друг другу пословицы, – и не удивятся этому, так как все пословицы имеют свою противоположность, и мудрость народов всегда срабатывает, когда с ней советуются, чтобы ответить «да» и «нет» одновременно (как, например: «Кто не рискует – тот не выигрывает» и «Хорошие вещи приходят к тем, кто их ждёт»). В этом они намного превосходят древних оракулов, которые никогда не отвечали ни «да», ни «нет».       В один суровый зимний день Гарнье, уныло облокотившись на потухшую печку, размышлял о вещах этого мира. Он смотрел на свои дрова, книги, тумбочку, свечу и зелёное пальто и говорил, покачивая головой, что всё это не было его истинным счастьем.       Надо признать, что его провизия была скудной, книги – чёрными от копоти, свеча догорала, и зелёное пальто было хилым. Да если бы вы видели это пальто, распростёртое на этом полуразломанном стуле, с этими жалкими складками, но с таким радостным видом, будто оно было праздничным платьем или воскресным штандартом! Его подкладка смутила бы вас, воротничок вызвал бы у вас слезы.       Дело не в том, что у Гарнье не было хорошего настроения: он просто ни на чём не зацикливался и не оказывал ничему большего внимания, чем следовало. Но если верно, что у каждого человека бывают плохие дни, то не правда ли также и то, что бедность существует не для того, чтобы смягчить их влияние?  Говорят, что меланхолия, заползающая во дворцы в виде плохо переваренной дыни или нового романа, так же реальна, как и та, что обитает на крыше бедняка в виде воспоминаний прачки или пуговиц, которых вечно не хватает на единственном предмете одежды. В этом нет ни справедливости, ни милосердия. Для богатого печаль всего лишь сестра скуки; она иногда входит через полуоткрытые балконы, чтобы пересечь, как нить доброй Богородицы, длинные галереи, на мгновение цепляясь за скульптурные панели и углы готических рам. Затем лай собаки или аромат чашки чая прогоняют её и рассеивают в воздухе, но она тянется по чердакам, от двери до окна, своей длинной паутиной; слабые солнечные лучи едва проскальзывают и пробиваются между этими густыми сетями; насекомые танцуют тут и там посреди потока пылинок, а паук – чудовище с мохнатыми лапами – цепляется за них и свисает.       Гарнье открыл окно. Ах! Какой это был прекрасный студёный день! Как хороша холодная погода, – особенно когда вы экономите свои дрова! Небо было безоблачным, земля сухой и чистой, как оловянная тарелка. Экипажи проезжали и ехали дальше, а он ведь тоже любил жизнь! Он был записан в читальный зал, он был полон желаний, полон сока и брожения, прямо как современная драма!       Он тоже, как и все прочие, видел в своих снах легионы хрупких молодых девушек, армии ангелоподобных существ и растрёпанных андалузок! Он тоже глубоко понимал средние века, и тоже был человеком своего времени, выражением века, новым предисловием! Он тоже накануне ходил к итальянцам и видел там ангела света в оранжевой мантии.       Вот что огорчало Гарнье. О! Если бы в этот тоскливый час у него была карета, он отправился бы в Булонский лес и искал бы в пестрой мелькающей толпе, в огромной толпе с тысячей голов, её прекрасное оранжевое платье. О! Если бы у него был испанский конь с рыжевато-красной гривой, длинной и тонкой, как шёлк, со звучными копытами и налитыми кровью глазами! Если бы у него были русские сани с серебряными бубенцами, или скачущие мулы под пышными плюмажами! Венецианская гондола с фонарем на лебединой голове и двумя голубыми вёслами, похожими на трепещущие крылья! О! Если бы у него был египетский верблюд, лапландский северный олень, сиамский слон! О! Если бы у него было сто экю…       Проклятие! Каждый день одно и то же на обед, одна и та же печка, одно и то же зелёное пальто! А так ли уж сладка жизнь? Разве самоубийство не является потребностью века, одним из следствий литературы?       Гарнье искоса посмотрел на висевший у него на стене пистолет, бедный пистолет без кремня, не способный никому навредить.       – Мой тёмный и верный друг, – воскликнул юноша, – что ты прячешь в своих железных внутренностях? Какую чудовищную тайну сомнения и ужаса ты расскажешь на ухо человеку, который осмелится приставить тебя к своему худому виску? Какая страшная правда промелькнёт во вспышке твоего старого, прокопченного замка?       – Увы!  – скромно ответил бы бедный честный пистолет, – у меня нет больше пружины, а у тебя нет пороха. Если бы ты обратил меня против себя, то роковой взрыв возвестил бы о моменте моей, а не твоей смерти, а осколки, которые ты получил бы в нос и в глаза, были бы единственными следами, которые я мог бы оставить тебе как память за мою долгую и трудную службу.       Разве воздействие календаря не является чем-то отвратительным? Я думаю, что ещё первого числа Гарнье порхал по гладким лугам, как полевая трясогузка, его туфли были мокры от росы, а в глазах блестели тихие слезы. «И кто же подал ему руку?» – «А тебе какое дело?»… Ну хорошо, она была белошвейкой… О одиночество Медона [1]! О наслаждение бедняка! Тот, кто не знал тебя, никогда не смеялся и не плакал.       Итак, Гарнье взял свою скрипку (для начала растерев от холода ладони). Он играл Di tanti palpiti [2]. Шарманка, донесшаяся с улицы, заставила его услышать хор горцев из «Белой Дамы». К его окну подошла гризетка; звук охотничьего рога раздался с мансарды виноторговца и заставил чью-то маленькую собачку издавать ужаснейший вой… Гарнье переполняло чувство гармонии, и поток слёз готов был уже облегчить его, когда кто-то потянул за шнур звонка.       В дверях появился слуга в ливрее. Гарнье узнал его: это был посланник молодого Труа-Этуаль, его друга детства и приятеля по колледжу. Часто шумный экипаж этого весёлого человека останавливался у дверей скромного студента; часто Гарнье, на цыпочках обходя магазины, как ласточка в дождливую погоду, направлялся в роскошный дом отца Труа-Этуаль, и после того, как он слегка приподнимал кончиками свежих лоснящихся перчаток только что покрытый лаком молоток, его шёлковые чулки с крапинками грязи тонули в мягкой шерсти ковров. Часто, попивая вино, Гарнье проводил долгие часы под звон бокалов и тарелок, а иногда, за десертом, положив локти на стол, он рассказывал короткий анекдот, строчка которого, хотя и слегка сатанинская, могла развеселить благородный очаг… Никогда еще костлявая, ошеломлённая фигура лакея, звонившего в колокольчик, не представала перед ним более подходящий момент. Письмо вскоре было вскрыто. Вот что в нем было:       «Дорогой мой друг, я уезжаю в…. и т.д., где я пробуду три недели, и т.д., я должен вам это сказать и т. д.       Постскриптум: Сделай мне одолжение, пришли мне две дюжины карандашей и как можно чаще катайся на моих лошадях: ты знаешь, что они и твои, и что это обязывает меня.        Прощай и до свидания, Гарнье»       Как вы думаете, что сделал Гарнье? Думаете, он показал, как обрадовался и сразу побежал к своему зеленому пальто? Нет, он никак не выказал своего счастья. Он подошёл к своему зеленому пальто, – это правда, я этого не отрицаю, – но нахмурившись; его руки погрузились в карманы, как бы бросая вызов их глубине, его подбородок исчез в галстуке, ключ – в кошельке, и в тот момент, когда он открыл дверь, приказывая Франсуа следовать за ним, из его полуоткрытых уст сорвалась самая безумная ариетта [3].       Обратите внимание: я не шучу, и эта история не сказка. Гарнье и вправду живёт на улице Пуаре; его семья из Лон-ле-Сонье [4].       Как только Гарнье оказался у Труа-Этуаль, он сел на лошадь. Как только он сел верхом, он оказался в лесу; как только он очутился в лесу, он стал осматриваться то здесь, то там, замечая всю красоту, которую видел в Буффах.       Она вскоре проехала мимо него – очень медленно и в открытом экипаже. Он посмотрел на неё несколько раз, но не узнал её, – ведь она забыла надеть своё оранжевое платье и была в синем. Что до неё, то она его тоже не узнала, хотя он все еще был в своём зеленом пальто, – просто накануне она не обращала на него внимания.       Гарнье с трех до пяти не переставал отчаянно стремиться найти оранжевое платье. Начинал накрапывать легкий дождь, экипажи толпились у ворот Майо, их паруса были спущены, капоты подняты, кучера-англичане раскрыли свои зонтики, в то время как французы взмахивали хлыстами против сильного, напоённого влагой ветра, который трепал их усы. В тот момент, когда Гарнье, затерянный в этой толпе, только что свернул с дороги на улицу Пуаре, перед ним, как молния, промелькнуло платье самого красивого оранжевого цвета. Гарнье остановился сразу же – то есть хотел остановиться, но, поскольку его лошадь придерживалась иного мнения, между ними произошел небольшой спор. Лошадь, привыкшая к твёрдой руке, имела веские основания продолжать свой путь, так что Гарнье едва не упал навзничь. Он не стал упрямиться и, подняв поводья, поскакал как угорелый по следам оранжевого платья. Вскоре он оказался рядом с её экипажем, и от ворот Майо до улицы Риволи для него не было ничего более важного, кроме отчаянных взглядов и вздохов на ходу.       Гарнье был хорошо сложен: маленький и пухлый. Огромная копна чёрных волос, беспорядок которых свидетельствовал о превосходстве мужчины, принесла ему, несмотря на его байронические притязания, прозвище «кудрявый Вертер». Пока лошадь Труа-Этуаля думала о своих делах на ходу, Гарнье позволял себе ехать с достаточной легкостью. Его единственное пальто, благодаря давней привычке, которую они имели, живя вместе, прекрасно подходило ему по размеру; с другой стороны, дождь усиливал достоинства его фигуры.       Оранжевая дама, напротив, была и суховата, и рассудительна, и нетороплива; у неё был рот до ушей и лоб до затылка, к тому же она была хорошо сложена, высока и красива: одна из тех парижских красавиц, которые блистают на балу и которым кто-то сказал, что они должны отправиться в Тюильри с подсвечником в руке.       Гарнье вспомнился ей как раз в тот момент, когда по возвращении домой служанка принесла ей туфли; она думала об этом до четверти седьмого, когда отправилась поужинать в город.       Итак, восемь дней подряд все происходило следующим образом: в четыре часа пополудни Гарнье садился на лошадь, выезжал в лес, замечал Оранжевую даму и галопом сопровождал её карету. Дама смотрела на Гарнье от ворот Майо до улицы Риволи и думала о нём, надевая тапочки, до четверти седьмого, когда она отправлялась ужинать в город или к себе домой.       На девятый день пошёл проливной дождь. Вот что случилось с Гарнье: не было больше лошади, не было больше Оранжевой дамы. Смертельная дрожь охватила его: это было начало красной луны.       Печь, полумёртвая от холода, снова прижалась к мечтательному лбу Гарнье.  Зелёное пальто снова приняло свою печальную позу на сломанном стуле, а на безобидный пистолет он теперь посматривал каждое утро и каждый вечер.       Это всё должно было хоть чем-то разрешиться, а потому Гарнье взял перо и написал:       – Сударыня, я давно уже следую за вами повсюду; быть может, вы не отказали бы мне в чести…       На самом деле, я очень рад сообщить вам, что именно он писал: он написал то, что пишут все, что Адам писал Еве, то, что вы написали вчера, и что напишете завтра.       Оранжевая дама была тронута; она спросила адрес Гарнье и в своём ответе запретила ему думать о ней. Гарнье, охваченный самым ужасным отчаянием, провёл остаток дня под её окнами. С наступлением темноты он полчаса беседовал с консьержем – за неимением денег приходилось быть чрезвычайно вежливым. Горничная открыла ему дверь, и, наступив на лапу маленькой собачке, он бросился к ногам прекрасной Амели.       Гарнье, как уже было сказано, всем сердцем понимал дикую страсть, драматическую любовь и многие другие прекрасные вещи, которые есть в наших привычках. Дама выгнала его после того, как позволила поцеловать себе руку.       На следующий день, вопреки всем ожиданиям, было солнечно; Гарнье, опьяненный томлением, послал письмо Оранжевой даме: он попросил её о встрече, которая была ему назначена. В четыре часа он сел на лошадь (свидание было назначено на девять часов). И вот Оранжевая дама появилась в лесу: её глаза были полузакрыты, что свидетельствовало об усталости от целой ночи раскаяния; она гораздо сильнее, чем обычно, откинулась на спинку сидения кареты, её легкий румянец свидетельствовал о страхе и надежде.       Случилось так, что возле её кареты остановилась группа молодых людей, которые с прошлого вечера не могли забыть Оранжевую даму после двух с половиной часов котильона. Она танцевала как ангел, её наряд был самым восхитительным в мире, и Гарнье, целуя её пальцы, чувствовал, что должен заплатить за это жизнью.       Выше я сказал, что два события, по-видимому, несерьёзные и совершенно случайные, решили судьбу Гарнье. В этот момент он достиг высшей степени счастья, его звезда была в зените; Оранжевая дама приближалась к нему, мерцая, как кружащаяся планета. Его идеал сошёл на землю, и, подобно Теодору Лопе де Вега, он был готов простирать руки к небу, восклицая: «Фортуна, вставь золотой гвоздь в ось твоего колеса, потому что здесь ты должна остановиться!» [5].       Он бросился к Оранжевой даме, желая смешаться с группой молодых людей, которые её поздравляли. К несчастью, при этом он нечаянно вонзил обе свои шпоры в брюхо лошади, которая была занята своими делами. Снова последовал небольшой спор, но на этот раз доводы лошади были так убедительны и основательны, что Гарнье, полностью поражённый её правотой, упал с неё головой вперёд, не причинив себе, впрочем, ни малейшего вреда.       Я уже сказал, что эта история правдива, я назвал вам адрес Гарнье. Истина обязывает меня добавить, что карета дамы продолжала свой путь, и что вечером, когда Гарнье в крайнем возбуждении подъехал к дому Оранжевой дамы, он нашел дверь закрытой.       Высмеивала ли дама бедного мальчика или это его несчастное падение оттолкнуло её от него? Ничто, правда, не послужило причиной этого несчастного случая; но если бы она знала Гарнье, то знала бы, что бесчисленные несчастные случаи, происходившие с ним, имели свои причины. Случай, этот бог дерзости, казалось, беспрестанно играл вокруг него, как и множество духов, наполненных озорством, одаряя самыми ироническими неудачами. Позвольте мне привести пример. Однажды Гарнье, желая написать письмо, уронил перо и наступил на него. Он взял новое, и порезал палец, пока его затачивал. Он открыл ящик, чтобы достать немного английской тафты; выдвижной ящик сопротивлялся, а затем, внезапно с силой поддавшись, опрокинул все красные чернила на имеющийся запас белой бумаги. Чернил вытекало всё больше и больше, и, разделяясь на тысячу каналов, они рисовали арабески, которые грозили распространиться на его новые штаны. Однако Гарнье, зажав перо в зубах, не осмеливался ни к чему прикоснуться своими окровавленными пальцами; он толкнул ящик локтем и от боли, вызванной ударом ключа, тут же дёрнулся назад. В результате у его стула отвалились все четыре ножки, и именно тогда ширма, стоящая позади него, потеряла равновесие и, падая с величественной медлительностью, накрыла распростертыми крыльями стол, стул, свечу и самого Гарнье.       Возможно, это покажется читателю ребяческим; однако это были самые большие несчастья Гарнье; но так как его жизнь была соткана из них, то мелкие неприятности, беспрестанно сменявшие друг друга, сливались, подобно множеству капель воды, образуя неумолимый поток, с которым Гарнье тщетно боролся в самом страшном отчаянии.       Изнемогая от стыда и ярости, он не мог понять, как может быть достаточно падения с лошади на песчаной тропе, чтобы потерять женское сердце. Он поклялся никогда не ходить в лес, чтобы никогда больше не видеть Амели, и его отчаяние, словно мыльный пузырь, проколотый булавкой, наполнило его мозг ядовитым газом, который парил в воздухе. «Впрочем, я не причинил себе ни малейшего вреда», – сказал он себе однажды утром, глядя в зеркало на своё румяное лицо, покрытое большими царапинами от бритвы. Бедняге и не снилось, что именно в этом и заключается зло. Если бы он, скажем, сломал ребро, все было бы спасено, и самые нежные слёзы, самые лучшие бальзамы пролились бы вечером на его рану. Тогда он мог бы, подобно Катону Старшему, разорвать кровавый узел и умереть за ту, которую любил. Но он в тот же миг встал, и ему тогда казалось, что он поступает правильно, принимая с улыбкой жестокую насмешку судьбы.       Чернейшая меланхолия охватила его: никогда еще он не походил на Байрона так, как теперь. Впервые в жизни он имел право ненавидеть человечество. Он отрёкся от мира и красивым почерком твердой рукой написал на первом листе белой бумаги название романа с таким эпиграфом:

«Слабость имя тебе, женщина»

      У Оранжевой дамы был муж – самый необычный из мужчин: это была большая бочка пенного пива. Его нос можно было сравнить только с трубой Страшного Суда. Всё, что он делал, всё, что он говорил, звучало как грохот телеги. Если бы ему когда-нибудь пришла в голову мысль спрятаться в квартире жены, чтобы застать врасплох какую-нибудь интригу, он бы непременно чихнул страшно, как в итальянской песне. Но подобная мысль никогда не приходила ему в голову. Его жизнь плавно текла между двумя глубокими колеями, время от времени вздымаясь на ухабах его громкого смеха. За пятнадцать лет брака он регулярно проникался симпатией ко всем поклонникам своей жены. Гарнье он видел всего раз или два; но это не ослабило его дружеских чувств, и как только весной он начал организовывать свои сезонные загородные обеды, его новый знакомый волей-неволей должен был там бывать.       Гуляя однажды в то время в саду этого доброго человека с моим другом Гарнье, я обратил его внимание на то, как счастье здесь, внизу, зависит от очень малого. Что было бы 27 июля, если бы пошёл проливной дождь [6]? Что стало бы со вселенной, если бы Брут в мартовские иды проглотил виноградину не так, как Анакреон? Что бы ты сам сделал, если бы выиграл в лотерею?       Гарнье, никогда не участвовавший в лотереях, категорически отрицал такую возможность. Он ненавидел философскую литературу и всю жизнь упрямо отдавался той самой случайности, которая так усердно озадачивала его. Он посмотрел на небо. Увы! его яркая звезда исчезла. Планета Оранжевой дамы сияла одиноко и гордо в безоблачном небе. Лёгкий порыв ветра зашелестел листьями, и мягкий туман, скользя по дальним холмам, внезапно поднялся из-за горизонта. Он молча вознёсся к Млечному Пути; затем, сгущаясь всё больше и больше, остановился, как будто не зная своего курса. На берегу пруда пели соловьи; роса покрывала цветы. Глухой далёкий звук возвестил, что воздух заряжен электричеством; затем облако спустилось на землю и, словно по волшебству, протянуло два тёмных крыла с востока на запад. Одна лишь слабая трещина, похожая на глубокую бойницу, ещё позволяла видеть необъятное небо, где смело сверкала планета Оранжевой дамы. Подобно стреле, выпущенной из могульского лука, её острые лучи прочертили огненную гиперболу от неба до земли. Но напрасно она боролась с грозой, и облако, внезапно налетев с ужасным грохотом, поглотило и уничтожило ее.       Дождь заставил нас вернуться в гостиную, и вскоре мы сели за стол. Гарнье, неспособный излечиться от своей роковой любви, не упускал случая выставить себя глупцом, где бы он ни появлялся. Оранжевая дама, надо признать, совершенно презирала его. Никогда ещё она не была такой модной.       Он никогда не был объектом более язвительных и более жестоких насмешек, чем в тот день. Ирония – это фигура речи, которая, если с нею не переусердствовать, даёт наибольший эффект. Была еще одна вещь, которая способствовала тому, что прекрасная Амели была сверх всякой меры смешлива, – у неё были очень красивые зубы. Каждое язвительное замечание, слетавшее с её уст под звон посуды и топот лакеев, усиливало шумное веселье хозяина дома. Гарнье сначала показал себя вполне равнодушным ко всему, что происходило вокруг него. Проковыляв шагах в трёх от стола и наступив на салфетку, он отдал дань своей обжорской привычке: склонив голову над тарелкой, он никогда не разрешал лакею во время своего обхода понапрасну теребить свою взлохмаченную гриву, и если бы он случайно увидел, что кто-то сидит за столом и смотрит на него, он бы никогда не позволил лакею услышать хоть слово из разговора, – он просто качался вправо и влево, обеспокоенно глядя на своих соседей.       За десертом, когда два писателя-романиста и гусарский поручик заговорили о пустяках, присутствовавший на обеде деревенский священник опустил голову и увидел перед собой чашу с тёплой водой, о назначении которой он не знал. Это был первый раз, когда он покинул свою пресвитерию, чтобы отобедать в господском доме. Поколебавшись несколько мгновений, он сделал смелый шаг и из вежливости проглотил безвкусное зелье. Оранжевая дама заметила это и, очарованная этим весёлым событием, устремила свои большие глаза на Гарнье, надеясь, что он сделает то же самое. Гарнье по своей природе был самым рассеянным существом в мире. Его иногда можно было встретить без шляпы, и каждый раз, когда он оказывался на улице с пакетом, достаточно тяжёлым, чтобы вынудить его взять извозчика, он непременно забывал пакет в той коляске, в которую из-за него сел.       Гарнье не стал глотать воду из миски, но собирался это сделать и едва не уронил её на колени соседу. Оранжевая дама не выдержала и, чтобы сдержать громкий взрыв смеха, торопливо откусила миндаль, который приняла за пралине [7]. Я не совсем понимаю, как это произошло, и был ли миндаль фундуком; но дело в том, что она сломала передний зуб. Зуб упал в её тарелку, и стоящий сзади слуга тут же его подобрал. Амели не вскрикнула; она оперлась локтем на стол и огляделась, не заметил ли кто. Все видели её отчетливо, все взоры были устремлены на неё, и самые великодушные из гостей не преминули вскрикнуть во весь голос.       Утраченный зуб невозможно было восстановить. Она уже слышала, как кто-то шепчет: «У мадам такой-то вставной зуб». Её красота была потеряна, её царствование закончилось.       Гарнье пожирал её глазами. Как искренне он жалел её, доведённую до отчаяния роковую красавицу! Он готов был падать с лошади восемь дней подряд, каждое утро и каждый вечер на глазах у всего города и деревни, лишь бы вернуть в этот обожаемый рот выпавшую из него жемчужину! Как он страдал за неё! Какие слёзы катились из его глаз! С какой печалью он последовал за ней, когда, взяв шаль и шляпку, она убежала в сад, чтобы горько плакать!       Амели была в отчаянии – её звезда упала в бездну; из стольких удовольствий и гордости ей оставалось только жалость мира и сорок лет жизни без переднего зуба…       …Прекрасная Амели взяла Гарнье в любовники; она уехала с ним в Италию. В последних её письмах из Милана сообщалось, что её зуб полностью заменён, и что она ненавидит фундук.       ––––––––––––––––––––––       [1] Мёдо́н (фр. Meudon) – коммуна во Франции, юго-западный пригород Парижа на южном берегу Сены в департаменте О-де-Сен. С медонских холмов открывается один из лучших видов на французскую столицу.       [2] Oh patria!… Tu che accendi questo core – речитатив и каватина Танкреда из оперы Джоаккино Россини "Танкред", особой популярностью пользуется заключительная часть каватины – кабалетта Di tanti palpiti. Танкред – рыцарь, тайно возвращающийся в родную Сицилию после долгого изгнания для защиты Сиракуз от сарацин. Его переполняет патриотизм, а также любовь к Аменаиде, рука которой обещана Орбассану. Опера интересна тем, что для неё написаны две концовки – счастливая и трагическая.        [3] Ариетта – в одной из разновидностей французской комической оперы – «комедии, перемежающейся ариеттами» – сольная песня (ария) в народном духе, исполняющаяся перед разговорным диалогом (или после него) и противопоставляющаяся так называемому, водевилю – заключительной куплетной песенке на популярную мелодию.       [4] Лон-Ле-Сонье́ – город и коммуна на востоке Франции, в регионе Франш-Конте, администрат ивный центр департамента Юра.       [5] Как Теодоро Лопе де Вега, он был готов простирать руки к небу, восклицая: «Фортуна, вставь золотой гвоздь в ось твоего колеса, потому что здесь ты должна остановиться!» Имеются в виду слова главного героя Теодоро из пьесы испанского драматурга, поэта и прозаика Феликс Ло́пе де Ве́га Ка́рпьо (1562 -1635) «Собака на сене»:       Вбей крепче,       Фортуна, в колесо своё       Гвоздь золотой! Постой, блаженство!...              [6] 27 июля – Термидорианский переворот, ключевое событие Великой французской революции.       [7] Пралине – густая жирная масса из перетёртых жареных орехов и сахара, с возможными дополнительными компонентами.