Место, где цветут подснежники

Эмбер никогда не видела на теле Сары порезы, не замечала у нее тяги к суициду или болезненной бледности. И все же всегда знала, что это должно скоро произойти. На Саре висел смертельный отпечаток, стояло это уродливое клеймо. Будто сама Смерть тянулась за ней и ледяным шепотом говорила «ты моя». Это не произошло как-то резко, неожиданно или, наоборот, постепенно: она не угасала с каждым днём, не становилась более худой, словом, не умирала прямо на глазах, как это бывало с некоторыми. Нет. Ее смерть, кажется, наступила давно, вероятно, ещё до их знакомства. Словно, Эмбер уже общалась с мертвым человеком. Да и сама Сара всегда уверяла ее в том, что все прекрасно. Нет, она не чувствовала себя плохо. Нет, у нее всегда был плохой аппетит. Кошка? Нет, вероятно, это она была при смерти, раз стала чаще лежать вместе с Сарой. И все же при смерти была далеко не кошка, и Эмбер это знала. Знала так, как знают, сколько будет два плюс два. Словом, точно. Была ли это потрясающая интуиция или нечто другое, Эмбер понятия не имела. Но в тот день ее неумолимо тянуло в тот лес: Эмбер бежала, спотыкалась, падала и вставала, но все так же продолжала бежать, до крови царапая руки о ветки. И все думала, что, может, она все таки ошиблась. Но это странное чувство было слишком назойливым. Оно появилось ещё неделю назад, но сегодня было особенно сильным. На рассвете, когда Эмбер, накидывая на ходу куртку, выбежала из дома, она слышала только бешеный стук своего сердца и карканье воронов. Она нашла ее, лежащей на снегу. Сверху падали пушистые хлопья, медленно спускались на ее фарфоровую кожу, казавшуюся ещё более бледной, чем обычно — разве такое возможно? Но вот, она лежала прямо перед ней, Эмбер, и казалась похожей на одну из тех антикварных кукол, которых они, увидев в магазине, в унисон назвали жуткими. Сейчас Сара была такой же неестественно тусклой, холодной... Мертвой. Эмбер не плакала ни в тот день, ни в следующий, ни в какой-либо другой. Отнюдь. Ей бы хотелось разрыдаться, но единственное, что она чувствовала — смирение. На самом деле, она смирилась уже давно, действительно, ещё задолго до смерти Сары. Ведь, несмотря на все надежды, попытки убедить себя в том, что ошиблась, она всегда знала ее судьбу. Весной на том месте, где, казалось, вечность назад лежало ее тело, выросли подснежники. Они продрались сквозь почву, насквозь пропитанную кровью, и сейчас жизнерадостно цвели, тянулись к слабому весеннему солнцу. Вот и Эмбер должна была так же: жить, несмотря на кровавые следы, оставленные Сарой, той девушкой. Незабываемой. Восхитительной. Мертвой.