Убей меня

      Дазай искренне желал смерти. Иногда меньше, иногда больше, но факт оставался фактом — он хотел умереть. Он постоянно шутил на тему собственного суицида, но шуткой это никогда не являлось. Хотя ему и было весело. Это ведь так забавно, когда прыгаешь с моста или затягиваешь петлю на шее. Правда ведь?       Однако весело было не всегда. Порой нездоровое, но уже давно ставшее привычным, веселье сменялось абсолютной пустотой внутри и становилось просто никак. И это было куда хуже, чем смех. Дазай ненавидел, когда подобное с ним происходило, и все же такие моменты давали ему надежду. Надежду на то, что у него наконец-то получится наложить на себя руки, прекратив тем самым совершенно бессмысленное существование.       В тот день с неба падал мокрый снег вперемешку с дождем. Вокруг все было серым и темным, пускай вечер еще только начал наступать. Дазай всматривался в темную воду, опираясь локтями об ограждение моста. Вода смотрела на него в ответ и будто бы звала. Ему лишь нужно было перебраться на другую сторону и отправить свое тело в свободный полет.       Холодно было настолько, что холод этот совершенно не ощущался. Волосы и одежда давно намокли. Впрочем, Дазаю было плевать. Какая разница, если он все равно вот-вот окажется в воде. Не плевать было лишь на предчувствие, диктующее, что и в этот раз ничего не получится.       Дазай вздохнул. Он не хотел. Не хотел дышать, жить, находиться здесь, как и где-либо еще. Мысли в голове путались — последствия посещения бара. Он ушел с работы, потому что находиться в агентстве вдруг стало невыносимо. Но и пару стаканов виски ситуацию не улучшили. Дазаю было все также тошно, только теперь он был еще и пьян.       Хотелось закричать, но еще лучше просто прыгнуть вниз. На перилах моста висела табличка, умоляющая отказаться от смерти и позвонить по указанному на ней телефону. Только вот краска облезла и последние цифры стали нечитаемыми. Дазай лениво усмехнулся. Он никогда не понимал, зачем эти таблички нужны. Если они кому-то и помогли, то человек тот явно желал умереть недостаточно сильно. Точно не случай Дазая. Но даже если бы он еще не до конца отчаялся, все равно бы не стал никуда звонить.       Это ему позвонили. Телефон в кармане начал подавать признаки жизни, и Дазай почти было перекинул ногу через ограждение. Подумал, что если он умрет, то и отвечать не придется. Но что-то заставило опустить негнущиеся от холода пальцы в карман и ответить на звонок.       А он и забыл, что на сегодня была назначена неформальная встреча с Достоевским. Неформальная потому, что выходила за рамки логичного взаимодействия врагов. Врагам ведь не полагалось подолгу болтать на разные темы за чашкой чая, а потом спать друг с другом. Однако это было даже весело. По крайней мере, Дазай не особо сожалел, что ввязался в подобную авантюру.       Правда сейчас ни разговаривать с Достоевским, ни, тем более, видеть его ему не хотелось. Все потребности Дазая свелись к смерти, и надменный вопрос Федора о том, почему же он не пришел, явно препятствовал их реализации. Хотя Дазай вовсе мог не отвечать, но он ответил, выслушал претензии Федора на тему того, что он расходует его время, и подумал, что от его местонахождения до квартиры Достоевского не так и далеко.       Мост быстро остался где-то позади. Дазай злился, что опять не смог совершить задуманное, и шел вперед, стараясь переходить дорогу исключительно на красный, ведь причиной его смерти не обязательно должен был стать суицид. Главное просто покинуть этот мир, как — не особо важно. Жаль только, что ни одна машина его так и не сбила. Впрочем, надежда оставалась на пневмонию, что он мог подхватить после длительной прогулки в столь неблагоприятную погоду. Но пневмония в один момент не наступит, поэтому Дазай также надеялся на встречу с Достоевским, способную оказаться очень даже смертоносной.       Федор открыл ему сразу, как только Дазай нажал на звонок, словно ждал под дверью. Это не могло не вызвать презрительную усмешку. Однако комментировать то, что Достоевскому следовало бы лучше скрывать свою явную заинтересованность в их встречах, Дазай не стал. Он язвительно бросил другое:       — Я требую компенсации!       — Неужели? — переспросил Достоевский. — Но ведь это ты заставил меня ждать.       — Мог бы и смириться, что вовремя я редко прихожу, — усмехнулся Дазай. — И вообще ты меня от более важного занятия отвлек. Я был близок к осуществлению своей мечты!       — Опять убить себя пытался? — предположил Федор, проходя вглубь квартиры.       — Ага, — равнодушно ответил Дазай, словно речь шла о чем-то совершенно незначительном.       Достоевский обернулся и посмотрел на него. Во взгляде лиловых глаз читалось что-то зловещее и угрожающее, но одновременно с этим непонимающее и будто бы даже настороженное. Долгое время Федор просто смотрел, после сказал:       — Раздевайся.       Возмущение Дазая не знало границ. Наигранное возмущение, разумеется.       — Вот так сразу? Где твои манеры?       — У тебя одежда мокрая, — пояснил Федор и так понятную истину.       Дазай был бы и не против раздеться, но только не сейчас. Он вообще пожалел о том, что пришел. Настроения не было ни на что. Ни на беседы с Достоевским, ни на какие-либо непристойности. В голове по-прежнему царил хаос, пустота разрывала сердце изнутри, а сердце жаждало все того же — побыстрее прекратить биться.       Дазай лишь разулся и снял с себя плащ. Холода он все также не ощущал. То есть ощущал, но это был не тот холод, причиной которого могла стать промокшая одежда. Мороз шел откуда-то изнутри. Дазай был бы и рад от него избавиться, но для этого необходимо было облить себя бензином и щелкнуть зажигалкой.       На кухне уже закипал чайник. Достоевский всегда угощал его чаем. Хорошим, надо признать, но Дазай бы предпочел что-нибудь покрепче. Правда, влей он в себя сейчас еще хоть немного алкоголя, стало бы откровенно плохо. Поэтому сойдет и чай. Дазай прошел на кухню и по-хозяйски плюхнулся на стул, ожидая, пока Федор заварит чай и разольет его по чашкам.       — Ты пьян? — спросил Достоевский.       Дазаю был уверен, что он никак не выдал свое состояние, впрочем, от Федора сложно что-либо скрыть. В этом и была прелесть общения с ним.       — Допустим, и что с того?       — Ничего, — пожал плечами Достоевский, поставив перед Дазаем кружку, над которой поднимался ароматный пар.       Лишь обхватив ее руками, Дазай осознал, насколько сильно замерз. Ощущение, как пальцы болезненно покалывает, а по спине бегут мурашки, показалось невероятно приятным.       — Так где моя компенсация? — спросил Дазай.       Федор опустился на соседний стул и сделал пару глотков чая.       — Чего ты хочешь?       — Умереть.       Наверное, если бы не алкоголь, он бы не стал отвечать столь честно.       — Когда-нибудь это обязательно случится, — коварно улыбнулся Достоевский. — Победа будет за мной, не сомневайся.       Дазай покачал головой. Он ни за что не позволит Федору одержать над собой верх. Но если он умрет прямо сейчас, это не будет считаться. Тогда будет ничья. Или Достоевский проиграет.       — Не, — рассмеялся Дазай, — я хочу сейчас.       — И что же ты предлагаешь?       Идея показалась Дазаю невероятно забавной. Но смешно ему все еще не было. Отвращение к себе и ко всему вокруг продолжало терзать его изнутри. Хотелось закрыть глаза и больше ничего не видеть. Дазай глубоко вздохнул. Улыбка покинула его губы, а взгляд вдруг стал серьезным:       — Убей меня.       Это действительно была не шутка. Достоевский понял и искренне удивился. Он попытался скрыть это, но Дазай заметил, как приподнялись его брови и сузились зрачки. После его лицо вновь стало другим. От привычного коварства не осталось и следа. Теперь Федор выглядел спокойным, но сведенные к переносице брови выдавали в нем заинтересованность.       — Почему? — тихо спросил он.       — Что почему? Почему я хочу умереть? Ну… странно, что ты этого не хочешь. Таким, как мы в этом мире места нет.       Дазай заранее знал, что последует дальше — рассуждения о грехах и высших целях. Достоевский такое любил. Но теперь Дазай выслушивать его речи был не в настроении. Он встал из-за стола, так и не притронувшись к чаю. Резко схватил Достоевского за ворот рубашки, заставляя его тоже подняться прежде, чем тот успел что-либо сказать.       Дазай слишком хорошо знал, где на этой кухне лежат ножи. Открыв нужный ящик, он быстро вытащил нож и, пользуясь секундным замешательством, вложил его в руку Достоевского. Прижавшись спиной к стене, он утащил Федора за собой. Все еще продолжая крепко сжимать его руку, Дазай поднес ее к своему горлу, и холодное лезвие коснулось кожи там, где заканчивались бинты.       Дазай испытал нечто, помимо пустоты. Предвкушение. От мысли, что еще немного и нож вонзится в его шею, медленно и непременно болезненно доберется до сонной артерии, и разрежет ее, уголки губ поднялись вверх. Дазай представил, что крови будет много, а смерть наступит быстро. Плевать, что от руки врага, отчасти в этом даже имелось нечто притягательное, главное, что смерть. Улыбка быстро переросла в желание смеяться от некого морального удовлетворения.       В глазах напротив была тьма. Но не такая, как обычно. Достоевский не намеривался убивать Дазая, не получал удовольствия от происходящего — это было слишком заметно. Он, быть может, растерялся. А еще он, кажется, злился.       Высвободить собственную руку Федору удалось не с первого раза. Не потому, что он не мог, а потому что старался соблюдать осторожность. Лезвие ножа все еще касалось шеи Дазая. Последнему стало еще более радостно, но радость быстро пошла на спад, когда нож со звоном приземлился на плиточный пол. Внутри тут же вспыхнула досада. Дазай думал было вернуться за стол и выпить свой чай, раз уж все так обернулось, но Достоевский по-прежнему стоял очень близко к нему, не давая отойти от стены. Настолько близко, что Дазай чувствовал на щеках его теплое дыхание. И сердце от этого начинало биться чаще.       — Почему ты так хочешь умереть? — серьезно спросил Федор.       Почему-то захотелось ответить искренне, сбросив с себя маску напускной непринужденности.       — Потому что жить невыносимо, — почти шепотом ответил Дазай. — Знаешь, когда я просыпаюсь, я думаю о том, что не хочу этого, или когда дышу. Я постоянно думаю о том, что лучше покинуть этот бренный мир вместо того, чтобы делать что-либо. Даже какие-то банальные вещи, вроде еды и работы. Я просто не хочу. Меня все бесит. В жизни нет смысла. Да и к тому же мы все равно когда-нибудь умрем, так почему бы не сейчас?       Достоевский смотрел осознанно, словно прекрасно Дазая понимая, но не разделяя его позицию. Однако, когда поток слов прервался, он сказал лишь:       — Ты ненормальный.       — Может быть, — согласился Дазай, довольно улыбаясь.       Он пропустил момент, когда ему вновь стало весело. Сильно захотелось рассмеяться, что Дазай и сделал. Он откинул голову назад, больно ударяясь затылком о стену, а потом уткнулся лбом в плечо Достоевского. Оно вдруг показалось невероятно манящим, таким же, как мягкая подушка после утомительного дня. Дазай при этом продолжал смеяться, ожидая, когда его оттолкнут.       Но Федор не оттолкнул. Одна его рука легла на спину Дазая, пальцы другой запутались в его волосах.       — Что ты делаешь? — закономерно спросил Дазай, продолжая давиться смехом.       — Я не знаю, — честно ответил Достоевский.       Он правда не знал. Просто сделал то, что казалось правильным и нужным.       — Надо же. Хотя я тоже не знаю, что делаю, — сказал Дазай и вцепился в рубашку Достоевского, плотнее прижимаясь к нему.       Действительно, что они делают? Странно все это, но от чего-то так тепло и будто бы спокойно. Вдыхая запах чая и мыла, Дазай начал приходить в себя. По крайней мере больше не смеялся. Расслабился, лежа на чужом плече, и только иногда вздрагивал, не в силах справиться с отголосками так и не наступившей истерики.       — Если не смерть, то что? — осторожно спросил Федор.       — Ничего, — вздохнул Дазай, — только смерть. Ты меня не спасешь, даже если попытаешься.       Его взгляд зацепился за нож, лежащий на полу.       — Но и не убью, — сказал Достоевский.       — Почему? — искренне удивился Дазай. — Зачем тебе моя жизнь?       — С тобой весело.       — И все?       — Тебе недостаточно?       Достоевский провел пальцами по влажным от дождя волосам Дазая.       — Возможно, мне бы хотелось сбежать, — сказал последний, резко меняя тему. — Слышал про Окинаву когда-нибудь? Говорят, там шикарные пляжи и теплое море. Можем поехать туда. Купим надувной круг в виде фламинго и будем веселиться, как тебе идея?       Достоевский ничего не ответил. Лишь еще несколько раз скользнул рукой по чужой голове и прижал Дазая к себе крепче. Этого хватило. Дазай неожиданно обнаружил, что чувствует что-то. Что-то, что не является ни пустотой, ни желанием расстаться с жизнью. Нечто теплое и настоящее. То, что имеет право на существование лишь сейчас и никогда больше. Такое же, как и эти объятия, которые были обречены больше никогда не повториться до того, как успели оборваться.       Дазай улыбнулся. Впервые за очень долгое время его улыбка была неподдельной. Едва заметной и меланхоличной.       Спустя время Достоевский сказал:       — Там чай остывает.       Дазай отпустил его, и Федор отпустил тоже. Впрочем, чай все равно уже остыл. Однако Дазай все равно выпил содержимое кружки до конца. Ему было тепло. И Достоевскому тоже, но они оба предпочли сделать вид, что ничего не было. Они оба знали, что все будет, как раньше. Очень скоро Дазай вновь захочет наложить на себя руки, а Достоевский все также будет не способен как-либо повлиять на него. Но сейчас, сидя рядом, они пили остывший чай, понимая, что по-своему дороги друг другу. И будто бы даже хотелось жить.